«Без срока давности» конкурсная работа 2022/23 г.
в формате doc/docx (Microsoft Word)
Субъект Российской Федерации / государство, на территории которого располагается школа МИД / Республика Беларусь: Кемеровская область
Город (населенный пункт): г. Новокузнецк
Полное название образовательной организации: Муниципальное бюджетное нетиповое общеобразовательное учреждение Гимназия №44
Ф.И.О. участника Конкурса (полностью): Кияйкина Екатерина Максимовна.
Класс (курс) обучения участника Конкурса: 11 класс
Тематическое направление: уничтожение душевнобольных и иных категорий населения, находящихся в больницах и других лечебных учреждениях в годы Великой Отечественной войны
Жанр сочинения: рассказ
Тема сочинения: Убийство тех, которые просто были больны.
Сочинение:
Могилёв: они просто хотели жить.
Во время Великой Отечественной войны агрессия немцев была направлена помимо Красной Армии, еще и против обычных людей. Ими были созданы специальные группы, которые очищади оккупированные территории — убивали евреев, работников партий, офицеров, активистов, цыган, партизон. Уничтожению подверглась наиболее беззащитная и слабая часть общества – больные люди. Нацисты проявили крайнюю жестокость и безжалостность по отношению к душевнобольным и другим уязвимым категориям населения, находящимся в больницах и лечебных учреждениях. Отравления лекарствами и газом, взрывы, массовые расстрелы, доведение до голодной смерти и обморожения – и это только часть методов истребления советского народа. Свидетельства такой жестокости можно обнаружить во многих документах. Например, 84 года назад, в августе 1941 года, на территории психиатрической больницы, в Могилёве нацисты за день уничтожили 700 пациентов, в том числе детей, младшей из которых было 5 лет. На второй день после того, как нацисты вошли в город Могилёв, они захватили больницу на окраине. У них были определённые установки на счёт душевнобольных. Они — «биологическая угроза» для “чистой” арийской расы и должны быть немедленно уничтожены.
Захватчики потребовали у руководства больницы составить списки всех пациентов, находящихся на лечении, якобы для отправки в село Донское, так как по «существующим немецким законам душевнобольные в городе и возле города находиться не могут».
…Август 1941 года. Обычное утро. Настолько обычное, насколько вообще возможно в подобной ситуации.
-Наташ!,- смеясь, крикнула Вера, когда я вышла из главного входа больницы во двор. Я посмотрела в ту сторону, откуда она кричала. Вера, вместе со своим пациентом, Степой Филатовым, мальчиком лет 10, сидела на скамейке, под сенью берёз. Я улыбнулась, увидев, что они играли в ладушки и направилась к ним, потому что дела на сегодняшнее утро закончились. Завтрак прошел, а обед ещё не скоро. Я, вместе со своей пациенткой, пожилой женщиной, Антониной Фёдоровной уже погуляла по парку и отвела ее обратно в палату.
Мы с моей подругой, Верой были медсестрами в больнице на окраине города Могилев, что в Беларуси. Тогда не всех душевнобольных смогли разместить в специальных клиниках, поэтому отделение одной из обычных больниц в нашем городе было переделано под психиатрическое.
Мы с девочками ухаживали за больными, гуляли с ними по парку на территории, кормили тех, которые не могли есть сами, разговаривали. Но в один миг все изменилось. Я почти дошла до Веры и Стёпы, как вдруг, во двор больницы заехали несколько больших, обитых железом машин без окон. Мы не понимали, что происходит, поэтому не стали бежать. Это было большой ошибкой…
-Наташа!, — испуганно закричала Вера. Она встала со скамьи и задвинула ребенка к себе за спину. К ним направлялся мужчина с оружием, который вышел из машины, въехавшей во двор первой. Он забрал мальчика у Веры, а ей сказал что-то на немецком. Она, упав на колени, плакала, а мальчик пытался выбраться из захвата, но у него не вышло… Я дошла до разбитой девушки, села рядом и обняла ее. Мы с ужасом смотрели на то, что происходило дальше. В первую очередь в эти машины посадили пациентов детского отделения. Нескольких детей, как и у Веры, отобрали у других медсестер, а большую часть вывели из здания. Затем – беспокойных взрослых, которые кричали и звали своих детей. Людям, которые оказывали сопротивление и упирались в двери, немцы ножницами и ножами, протыкали руки и ноги. Я смотрела на это и меня разрывало от страха, боли. Крики посаженных в машины затихали после пуска мотора. Во дворе больницы оставались еще, немцы. Они собрали нас, работников больницы, рядом с крыльцом и следили, видимо, чтобы мы не сбежали. Через несколько часов те чудовища, которые увезли пациентов, возвращались за следующими партиями больных. Мы не знали, что делали с людьми, которых увезли. Но точно знали, что что-то ужасное. Нас медсестёр не трогали и, очень скоро, я поняла почему.
Когда фашисты забрали всех больных, они вернулись, но на этот раз уже за нами. Мы с Верой все сидели на холодной земле, ещё не прогретой утренним летним солнцем. К нам подошел мужчина, схватил за руки и резко дернул наверх. Я стала брыкаться, но мужчина хмуро посмотрел на меня и сказал что-то, что звучало как предупреждение на чужом языке, указав рукой на машины без окон. Я все еще смотрела на него исподлобья, но тут Вера всхлипнула и я опустила глазаа. Мы подошли к машинам. Веру посадили в ту, которая была ближе, а меня повели дальше, подталкивая в спину. Мужчина заставил сесть в нее и мы куда-то поехали. Нас привезли в центральную больницу города, она была крупнее, той в которой я работала. Когда нас завели в здание, я начала осматриваться, но так и не увидела Веру. Выходит, что нас развезли в разные места.
Мы находились в холле больницы и здесь были медсестры, врачи и санитары из других больниц, совершенно мне незнакомые. Я встала рядом с окном и выглянула на улицу. Полуденное солнце было высоко в небе, освещая территорию около больницы и заставляя кустовые розы, которые росли под окном, сиять ещё ярче. Оно пробивалось сквозь листву высоких деревьев, в которой громко заливался, захлебываясь своей песней, жаворонок.
Я услышала шаги и почувствовала, как на мое плечо опускается тяжелая рука. Я с трудом сдержала испуганный вскрик и обернулась. Рядом стоял парень, лет 25. Он внимательно осмотрел меня и встал рядом, тоже уставившись в окно.
-Я Коля, санитар в этой больнице. Точнее, был санитаром… Или я им и остался,- тихо, с болью в голосе сказал парень, схватившись руками за голову. Я коснулась его руки и он оглянулся.
-А я… меня… меня зовут Наташа, — вздыхая ответила я,-я работала медсестрой в больнице, в двух часах езды отсюда. То, что случилось… это просто… ужасно. Я все еще не могу поверить в это, и я боюсь даже представить, что будет дальше…
Я почувствовала, как глаза наполняются слезами.
Парень натянуто улыбнулся и пообещал:
-Я буду рядом.
Как только он закончил говорить, вошли немцы. Шедший впереди человек, в фуражке, вероятно главный, сказал что-то и провел указательным пальцем линию по воздуху.
-Он хочет, чтобы мы построились в шеренгу, — шепнул мне Коля.
-Как ты это понял? Ты… знаешь их язык, знаешь немецкий?, — удивлённо ответила я.
-Да,- сказал Коля, отводя глаза.
-Ты, что…ты тоже… ты один из них?,- отшатнувшись,зашептала я.
-Нет, нет, нет… Наташа, нет. Я не с ними, — затараторил Коля, схватив меня на плечи, — моя бабушка была немкой, она научила меня языку. Мой отец немец только на половину, а мама русская, так что и я тоже русский, слышишь?
-Да… да, извини. Просто… все это слишком для меня, — взглянув ему в глаза, ответила я.
-Я понимаю, ничего страшного,- сказал Коля, успокаивающе улыбнувшись.
Я вздохнула и мы с Колей выйдя вперед, встали плечом к плечу. На нас посмотрели работники больниц и встали вместе с нами.
В этот момент к главному подошел его подчинённый, немецкий солдат и тихо сказал ему что-то. Главный коротко ему ответил и повернул голову на входную дверь. Вошел высокий мужчина неопределённого возраста, с не запоминающейся внешностью. В лицо такого человека сколько не вглядывайся , никогда не запомнишь как именно он выглядит. Он был форме с черно-бело-красным нитям на погонах. Оказалось, что это был переводчик. Главный сказал несколько фраз на немецком и мужчина неопределённого возраста их тутде перевел на русский. Я не понимала языка, поэтому даже не слушала. В тысячный раз начала прокручивать в голове все то, что произошло. Я невероятно сильно переживала за Веру, а еще думала о своей семье: о родителях, о старшем брате и о совсем еще маленьких сестрёнках. Что же теперь будет? Встретимся ли мы еще? Что они подумают, когда я не вернусь с работы домой? Что с ними станет, когда они узнают, что случилось в больнице? Наверное, мама расплачется, а отец будет грозным голосом ее успокаивать. Брат с отцом скорее всего попытаются что-то сделать, найти меня. А сестренки еще маленькие, чтобы понять, что случилось, но увидев, что маме плохо, тоже начнут плакать.
Из тяжелых раздумий меня вырвал голос Коли:
-Пойдем, Наташ…
В отличие от меня Коля не просто слушал, но еще и понимал. И рассказал мне, о чем говорили «нацисты», как он их назвал.
— В эту больницу, — заговорил Коля обводя взглядом помещение,- возили таких как мы, работников ближайших больниц. Пациенты, которых вывозили из больниц, больше не вернутся… Они их… Их больше нет
Так я и узнала, что случилось с мальчиком Степой и остальными людьми, которых увезли из больницы. Тогда в машину посадили 1 группу, численностью 50 человек и там задушили газами, после чего вывезли их в противотанковый ров, находящийся недалеко от больницы.
Я судорожно вздохнула и растёрла лицо руками.
Это же были невинные, больные люди… Дети…
Коля сказал, что тех, кто умеет ставить уколы, приставят к больным людям. Мы должны будем слушаться захватчиков, исполнять все, что они говорят. Жить мы первое время будем в больнице.
Через некоторое время, нацисты подготовили в здании больницы специальную комнату-«душегубку», и стали туда отправлять группы больных по 20–30 человек, а под окнами клиники стояли автомобили с заведёнными моторами. Во время применения газов «душегубки» к больным людям, мы вместе с Колей и еще с несколькими санитарами и медсёстрами были в смежной комнате, и слышали стоны и крики больных, а когда трупы выносили из комнаты-«душегубки», то почти все они были скрученные, в неестественной позе, в рваной одежде, мертвой хваткой вцепившиеся друг в друга, со вспухшими венами на теле и с фиолетовыми лицами
Нам запретили вмешиваться, помогать людям. Нас заставляли их травить, угрожая оружием нам и нашим семьям. Мы сходили с ума, не могли простить себе то, что сотворили. А кто, на самом деле, там понёс наказание за тысячи погибших?
Погибших мы похоронили в противотанковых рвах у деревни Ново-Пашково и на лесоучастке Казимировка. Позже в Могилёвской клинике ещё 500 больных были расстреляны и взорваны гранатами. После всех проведённых операций выжили лишь сорок пациентов, которых самоотверженно сумел спасти доктор Макар Кувшинов.
Кроме душевнобольных, нацисты уничтожали и других: инвалидов, пациентов с инфекционными заболеваниями, стариков и детей. Нацисты считали их ненужными для нового мира и устраивали ужасные эксперименты и массовые убийства.
В итоге, эти ужасные события должны быть вечным напоминанием о том, на что способен человек в состоянии безрассудства и безумия.
Мало кто знает, какие страдания им пришлось пережить, когда жизнь уже покидала их измученные тела, но сохранить память об этом ‒ очень важно, так мы можем посмертно выразить им свое сострадание.
Нам не следует этого забывать и потому, чтобы в будущем не допустить подобные ужасные преступления против человечности.
