Роза. Её звали Роза!
У прабабушки есть шкатулка, которую она бережно хранит восемьдесят два года. Там лежит розовая лента, земля в спичечном коробке и засохший бутон розы. Когда я спрашиваю, кому принадлежат эти вещи, бабушка отвечает: «Роза. Её звали Роза!» И рассказывает мне историю, которую я знаю почти наизусть.
У неё была белая кожа, через которую виднелись синие венки. Даже страшно толкнуть её в игре или задеть нечаянно. А черные волосы украшены лентой.
Мы познакомились, когда гнали стадо с попаса. Хворостины в руки, и каждый за своей бурёнкой. Только пыль из-под босых ног. А в теплом воздухе сладко пахнет парным молоком и коровьим навозом. Я шлёпала за Ночкой, вдруг корова бросилась в клумбу у плетня бабушки Гани. Пришлось припустить за ней. Баба Ганя очень любит цветы, и за разоренную клумбу мне достанется. Я замахнулась хворостиной и неожиданно увидела за кустом царской короны эту девочку: бледное личико, испуганные глаза. Сразу понятно: не наша. Все мои друзья и подружки загорелые, даже худенькие выглядят крепкими, жилистыми, потому что уже натружены, всю домашнюю работу делаем наравне со взрослыми. Видно, что девочка боится очень мою Ночку, думает, наверное, что она зверь какой-то, чудище рогатое. А она же наша кормилица, добрая, послушная. Принесу Ночке после вечерней дойки кусочек хлеба, она жуёт, а сама так смотрит на меня, словно сказать хочет: «Что делать! Всем трудно сейчас. Нас, коров, и то запрягают вместо лошадей. Война». Но не думали мы и не могли предположить, что будет ещё хуже. Так вот, отогнала я Ночку и от царской короны, и от девочки. Спрашиваю:
— Как тебя зовут?
— Роза.
-Розы не расцвели ещё, пока очередь царской короны, лилий.
— Меня зовут Роза.
Роза Рушер. Она приехала в станицу с другими эвакуированными евреями. Семьи у неё не было. Розу взяла к себе баба Ганя.
Мне, не уезжавшей никуда из станицы, было трудно представлять другую жизнь, но я слушала рассказы Розы о трамваях, о светофорах, об их квартире на третьем этаже в огромном доме, в нем могло уместиться полстаницы.
Роза любила, когда её из школы забирал папа, они в киоске покупали мороженое и несли маме. Всё это так необычно! А еще театр и музеи. Мы, станичные дети, понимали, как скучает Роза, и старались не то чтобы ее развлечь, а показать, что у нас живется не хуже. В сад за яблоками, грушами, на речку, в поле бурьян полоть, управлять, а потом до вечера отдыхать можно — станичные ребята все делают вместе.
Мы с Мишкой подружились с Розой. Вечерами ждали стадо, сидя рядом с клумбой. Вовсю цвели розы, их аромат в августе особенный, наверное, потому что скоро отцветать. Мы уговаривали Розу не грустить, обещали, что все будет хорошо. Но хорошо не стало.
В станицу вошли немцы. Так просто, как будто они вернулись домой издалека. 3 августа 1942 года по улице Калинина проехала колонна мотоциклов и машин. Страшно, но очень интересно. Техника привлекала, её владельцы пугали необычным видом. Женщины почему-то начали кричать громче мотоциклов. Мужики зашли в дома. Только нам все было нипочем, мы бежали за неуклюжими мотоциклами. Они останавливались у домов что побольше, мы тоже останавливались, подходили ближе и заглядывали сквозь частокол. Водители в черных кожаных куртках и перчатках заходили во дворы смело, уверенно шли в дома, как будто жили тут сто лет, брезгливо выгоняли хозяев в сараи или в поветки.
Хотя то тут, то там раздавались крики женщин, визг животных, всё равно казалось, что станица притихла и затаилась, люди словно ждали, что еще будет. Нам с Мишкой надоело наблюдать за оккупантами, нехристями, как назвала их тетка Дарья, или освободителями, как они сами себя называли. Мы побежали к Розе рассказать ей. Калитка бабы Гани оказалась завязана веревкой, это что-то небывалое: замков у станичников нет, все же свои. Нам с Мишкой перелезть через плетень не проблема, но во дворе никого. Мы заглянули в окна, проверили кухню, сараи, и, когда стали звать Розу, открылась крышка погреба, оттуда высунулась баба Ганя и зашикала на нас. Мы юркнули в дыру, оказалось, что среди солений, картошки и бурака на тулупе сидела Роза. Баба Ганя почему-то трясущимися руками открыла нам вишнёвое варенье. Это летом –то! Такое и зимой не часто бывает. Мы втроём ели, а болтали только я и Мишка. Роза молчала и посматривала на бабу Ганю. Та сказала:
-Ничего, деточка, никто не узнает про тебя. Тут долго нельзя, холодно дюже, но в тулупе, валеночках, как зимой, переждём, пока изверги сгинут.
-А почему надо в погребе сидеть? Мы хотели Розу на речку позвать, потом стадо встречать.
-Нет, — сказала баба Ганя, и за ней повторила Роза. – Фрицы точно арестуют всех евреев, а Розу я не отдам.
Я посмотрела на Розу: при свечке она казалась не живой девочкой, а мумией с глазами в пол-лица. Мне стало понятно, что означает выражение ползёт страх, он пополз у меня по спине до самой макушки. А что если, как хватали кур, поросят, так схватят и потащат Розу? Только не это.
Теперь мы ловили каждое слово и вестей с фронта, и новостей о наших захватчиках. Они хозяйничали в станице: заставляли рыть окопы, проводили обыски. А потом созвали станичников на сходку и прочитали приказ: «За уклонение от регистрации лица еврейской национальности будут нести суровые меры наказания. Лица, скрывающие евреев, также будут привлечены к ответственности по законам военного времени».
Мы успокаивали Розу, что Красная Армия скоро выгонит проклятых гестаповцев, евреев никто не выдаст. Арестовали, правда, председателя колхоза и его заместителей, но их, наверное, отпустят, ведь они не преступники. Роза кивала головой, но наши истории слушала безучастно, оживлялась, когда мы просили рассказать о её жизни в Ленинграде.
Так прошел август, потом сентябрь. В погребе ночью не согревал уже тулуп, и на ночь баба Ганя приводила Розу в хату.
Поговаривали, что наши наступают и скоро выбьют фрицев из станицы. Мы ждали освобождения.
Однажды Мишка прибежал ко мне.
-Варя, скорее! Розу надо спасать! Фрицы озверели, обыскивают всех. Повели сейчас Глузманов и Нейманов, а ночью забрали Сливняков, Фуксов и Гацульских. Всех увели вместе с детьми. Выдал кто-то.
-Мишка! Не может быть! А Роза? Её же не найдут?
-Не найдут. Всё же надо предупредить.
Мы побежали к бабе Гане, но её не было во дворе. Вдруг затарахтел мотоцикл, мы нырнули в клумбу. Два полицая ногами завалили звёнку плетня, зашли во двор, огляделись по сторонам и разошлись: один в хату, второй – в сарай. Полицай выволок бабу Ганю и толкнул её на землю, она упала, но даже не застонала. Другой изверг вытащил Розу. Какой же она оказалась маленькой, такой нежный розовый бутончик, волосы растрепались, ленточка соскользнула в траву. Полицай тянул Розу к мотоциклу, а баба Ганя кинулась за ними.
-Не надо! – кричала она. – Меня возьмите, меня убейте! Не трогайте девочку мою!
-Надо будет, убьём и тебя, чтобы еврейских выродков не прятала.
Когда они уехали, мы вылезли из кустов. Мишка сказал, чтобы я не ревела, а готовилась ночью освобождать евреев. Их держат в школе, а уж мы-то знаем там все ходы и выходы. Это мало успокоило, но хоть надежда появилась.
А ночью мы смотрели, как в школу приводили новых арестованных, поодиночке и семьями.
Утром, когда выгоняли коров, все перешёптывались о том, кто выдал евреев, фамилии предателей называли так тихо, как будто не хотели звуком их имен пачкать чистый утренний воздух. Страшно было представить, что эти люди жили рядом с нами в станице. Я не понимала, что им сделала тетя Клара, например, или дядя Арон, а их дети? Они никого не обидели. Почему с ними так поступили? Мишка объяснил это по-взрослому:
— Предатели ненавидели советскую власть, хотели выслужиться перед фрицами, а ещё ненавидели станичников.
— Мишка, мы спасём Розу?
— Обязательно, — сказал он. – Пойдем к школе. Полицаи увезли всех мужчин копать траншею, может, проберёмся внутрь.
К школе подошли не одни мы. Потихоньку стекались люди. Никто не знал, зачем. Просто подходили и молча стояли неподалёку от школы, ближе к церкви. Выскочили полицаи, грубо стали разгонять всех. А потом из дверей нашей любимой школы стали выходить женщины и дети. Медленно, оглядываясь вокруг, как будто спрашивали: «Куда же теперь? Есть ли где наше место на этой земле? Где мы найдем приют?»
Дети не плакали, но начали всхлипывать женщины. Колонной арестованных повели по улицам станицы, мы двинулись следом. Полицаи кричали на нас, замахивались, иногда стреляли в воздух. Тогда мы останавливались, прятались за деревья, под лавочки, а потом опять начинали двигаться за ними. Вот они, семнадцать человек, прошли по Советской, повернули на Степана Разина. Роза шла в середине, и мы не могли её окликнуть. У крайнего двора я сорвала с розового куста бутон, последний, уже тронутый морозцем.
Далеко за станицей в посадке были видны люди, к ним и повели пленников. А нас не пустили. Мы лежали на земле и слышали страшные крики. Я думала кричат не люди, а трава, деревья, небо. Арестованных ставили у края ямы и убивали: в них стреляли, рубили лопатами, толкали в яму живыми. В эту ночь никто не спал в станице.
После такого казалось, что не взойдет солнце, не будем ни есть, ни пить. Но всё пошло своим чередом, как будто ничего не случилось. Когда мы отогнали коров в стадо и возвращались, у крайнего двора увидели немца. Он сидел на лавочке и играл на губной гармошке. Немец подозвал меня, что-то спрашивал, а я молчала. Я смотрела на него и думала: «Как ты можешь играть на гармошке, смеяться, разговаривать, когда только что убил людей?» Немец достал фотографию, стал показывать пальцем: «Вот моя жена. Вот сын. Его зовут Генрих».
А мне хотелось кричать на весь мир: «Роза! Её звали Роза! Эту еврейскую девочку ты убил. Напиши Генриху, расскажи, как это – убивать детей».
***
Еврейская девочка Рушер Роза убита в 1942 году немецкими захватчиками вместе с другими семнадцатью мирными жителями. Перезахоронена в братской могиле в станице Расшеватской.
