Я просыпаюсь в холодном поту,
Я просыпаюсь в кошмарном бреду <…>
Слушая наше дыхание, я слушаю наше дыхание.
Я раньше и не думал, что у нас на двоих с тобой одно лишь дыхание.
Я пытаюсь разучиться дышать,
Чтоб тебе хоть на минуту отдать
Того газа, что не умели ценить,
Но ты спишь и не знаешь…
Илья Кормильцев
29 июня 1945 год
Тусклый свет девяти свечей слабо освещает комнату ленинградской квартиры. Капли воска медленно стекают на торт, будто плача по тому, кто не сможет их задуть. Свечи догорают, но в душе еще теплится надежда увидеть тебя снова. Четыре года назад в этот же день жизнь с лицом смерти разлучила нас. Но я уверена, что ты жива, что ты ждешь и не забываешь меня. Я закрываю глаза…
Перед собой вижу маленькое личико, которое никогда не забуду. Оно ни капельки не изменилось: такое же родное и близкое сердцу. Но в глазах нет той детской наивности и доброты. Теперь в них виден только страх. Дрожащие губки умоляют меня о спасении. Пытаюсь удержать твою маленькую ручку…
Я открываю глаза. Всё вокруг кажется таким знакомым, но в тоже время размытым… далеким. За стеной чувствую чье-то дыхание. Я смотрю на календарь и вижу знакомую дату 29 июня 1941. Неужели все это был сон? Боль и отчаяние, которые я пережила за эти годы… холод, голод, смерть… и разлука с тобой… когда ты уехала и не вернулась… никогда… Всего лишь страшный кошмар? Значит, ты жива! Тебя не увезли в эвакуацию на поезде, обреченном взорваться от вражеских снарядов!
Я медленно встаю с твердой кровати и на цыпочках иду по знакомой комнате. Все как раньше: маленькая, но уютная квартира, на стенах висят картины и фотографии, в доме пахнет утренней прохладой и летом. Я замедляю шаг. Остановившись перед закрытой дверью, я не решаюсь войти. Вдруг там никого нет? Если я все это только придумала? Набравшись уверенности, я осторожно отворяю дверь. Луч солнца уже проник в комнату сквозь слегка приоткрытые шторы, но разбудить тебя всё еще не решается. Ты лежишь, обняв свою любимую куклу, у которой нет ножки, а вместо глаз разноцветные пуговки. Твоя маленькая голая пяточка игриво выглядывает из-под белоснежной простыни. Поморщившись и потянувшись, ты открываешь глаза, потирая их маленькими кулачками. Я обхватываю тебя обеими руками и прижимаю к себе как можно крепче:
─ Доченька, я так соскучилась! Я очень люблю тебя!.. С днём рождения!..
Сегодня мы остались дома. Готовили тортик, играли в игры, читали книжки… Пока не зазвучали сирены… В глазах потемнело, сердце бешено заколотилось. Все как будто оборвалось. В голове звучало только: «…Воздушная тревога!..». Мы побежали по лестнице к ближайшему бомбоубежищу, но снаряд попал прямо в наше здание… Больно… Кажется, я подвернула лодыжку… Еле передвигаясь, я ищу свою дочь, но её нигде нет. Вдруг я замечаю маленькую пуговку, похожую на глаз куклы. Я подхожу ближе и возле неё вижу окровавленное лицо ребенка, заваленного кучей кирпичей. На теле та же сорочка, что и на моей дочери, заплетены такие же косички, а в руке крепко сжатый лоскуток куклы… И снова… Снова я потеряла тебя… Ты умерла… и все из-за меня!..
Я открываю глаза. Все та же светлая квартира, но теперь она кажется пустой. На календаре 45-ый год, но тебя нигде нет: ни на кухне, ни в гостиной, ни у себя в комнате…
29 июня 1946 год
Прошел год… Год одиночества, печали, надежды, ожидания… Торт, десять свечей и… ты, маленькое беззащитное дитя, мечтающее просто жить… Молящее меня о помощи… Я просыпаюсь… все в той же унесенной временем квартире… Календарь, проклятый 41-ый… Спящую хватаю тебя на руки и бегу… Бегу подальше от судьбы, от злого рока… Лестница, подъезд, улица… гул, свист, снаряд и … Я крепко прижимаю тебя к себе… а в двух метрах от нас кукла, которую ты держишь в своей ручке… Твой неистовый крик разрывает мне сердце… он обрывается, я задыхаюсь от горя…
И снова реальность… без нее. Я опять проиграла смерти…
29 июня 1947 год
На торте одиннадцать свечей. Они горят, воск течет, а я плачу… Снова передо мной умоляющий о спасении призрак моей дочери. Но смогу ли я спасти ее? Есть ли в этом смысл? Если она не умрет в один из первых дней войны, сможет ли пережить жестокую блокаду Ленинграда, когда каждая крошка хлеба стоила жизни, когда было холодно настолько, что казалось, будто даже природа против нас, когда было сложно остаться просто человеком…
Я снова встаю с кровати и бегу на улицу, куда в прошлый раз упала вражеская бомба… Вой сирен… Взрыв… Серое небо… Я много раз представляла, что почувствую в момент смерти. Волнение, которое испытываешь перед прыжком через высокую преграду? Или освобождение, когда снимаешь с себя мокрую одежду? Может быть, такую же обыденность, как пересадка на другой трамвай? Ничего из этого я не чувствую… Я просто хочу быть рядом с дочерью… Всегда…
Яркий свет… Маленькие нежные ручки обнимают меня:
─ Мамочка, я так соскучилась! Я очень люблю тебя!
