Муниципальное автономное общеобразовательное учреждение
Средняя общеобразовательная школа №4 с углублённым изучением английского языка
Всероссийский конкурс для дошкольников «Литературное творчество»
Рассказ
В последний раз
(пионерам-героям посвящается)
Работу выполнила: Иванова Мария,
обучающаяся 7У класса МАОУ СОШ№4
Руководитель: Коробова Наталья Михайловна,
учитель русского языка и литературы
МАОУ СОШ № 4
Г. Новый Уренгой
2024г.
Мне трудно понять, что такое война,
Была она слишком давно,
Я видела, как изнывала страна,
Лишь в книжках и только в кино.
И я понимаю, что и не возвратить
Героев военных тех дней.
Наш долг — их память добрую чтить
С ранних лет и в каждой семье.
Рассвет. Первые лучи солнца. Они пробились в сырое подземелье, пробежав по охапке несвежей, рыхлой, пропитанной кровью соломы, ласково пощекотали распухшее, синее от побоев лицо мальчика, который навзничь лежал в углу. Он открыл глаза… Прислушался. Где-то бойко чирикали воробьи. Он удивился этому, казалось так странно, что совсем рядом, за этой каменной стеной, шла своя жизнь, пели птицы, летали, наверное, бабочки и стрекозы… А ведь он уже давно не слышал пения птиц, не видел, как порхают эти беззаботные создания…
«А правда, сколько времени-то прошло? — эта мысль пришла вдруг ему в голову.- Сколько я уже здесь? Месяц, неделя?» Он давно сбился со счёта. Он и дней-то не считал… Сколько их было?? Парнишка попытался приподняться. Истерзанное тело вдруг пронзила нестерпимая боль. Он опять откинулся на солому. Совсем ничего не хотелось, разум опять помутился, перекрывая всякое желание дальше бороться за жизнь. Полежав еще несколько минут, он почувствовал, как муха ползет по щеке. Открыл глаза… Правда, муха. Он пошевелился — она улетела. Он обвел глазами подвал. Подвал? Почему подвал? Он же должен был идти на задание! В голове вдруг ясно стала вырисовываться картина: он вспомнил, как они с Васюком по приказу командира партизанского отряда должны были идти к железной дороге: им нужно было взорвать железнодорожное полотно и пустить под откос фашистский эшелон с военной техникой, но он точно помнил, что они не дошли. Нарвались на патруль… Он вспомнил, как они бежали через лес, как отстреливались, как Васюк, раненный в грудь, громко храпел и кричал ему, чтобы он убегал. Он помнил, как бежал, как стрелял, помнил, как бросил под берёзу свой автомат, в котором закончились патроны, он вспомнил взрыв… Лицо полицая Ткача, который бил его на допросе, он тоже вспомнил, вспомнил немецкого офицера, который хотел знать, кто, куда и с какой целью отправил его, 14 летнего подростка. Его просветлевший разум вспоминал все новые и новые детали тех зверств, которым его подвергали враги, он посмотрел на правую руку, изуродованная, распухшая, она не шевелилась, пальцы, бордовые и толстые, походили на колбаски, какие бабка Мария делала под рождество…
Вдруг за дверью послышался топот тяжелых шагов. Огромная, железная дверь медленно открылась. В подвал ввалился полицай, это был Ткач.
— Вставай, чего разлегся? – проговорил он сиплым голосом. – Все для тебя готово!!- ехидно усмехнулся он. — Партизанская шкура!
Парнишка лежал. Он не шевелился, а только пристально смотрел на вошедшего.
— Чего пялишься? Вставай, говорю! — завопил он и подошел к пареньку. Тот попытался встать, ноги его совсем не слушались. Распухшие, синюшного цвета они едва держали исхудавшее, истерзанное от побоев тело. Правая рука безжизненно висела вдоль туловища, она нещадно болела, левой он попытался опереться о стену подвала. Но получалось плохо. Покалеченное тело не слушалось. Он несколько раз падал и снова пытался встать.
— Микола!- не выдержав, закричал Ткач.- Микола! Подь сюды!
В подвал вбежал еще один с повязкой полицая на рукаве.
— Давай, Микола, выведем его, — сказал он вошедшему, — а то не вылезет он сам, а нам тут некогда…
Полицаи подхватили паренька и выволокли на улицу. Поток свежего воздуха обдал его, казалось, на несколько секунд он опять потерял сознание, но устоял на ногах. Солнышко, ласковое и теплое обдало молодого партизана с ног до головы волнами нежного утреннего тепла. Парнишка невольно улыбнулся, глядя из-под прищуренных ресниц на небо.
— Что смотришь, — рявкнул полицай, — иди давай! Тебя в расход, а нам ещё вашего брата по лесу ловить!
Прикладом автомата он подтолкнул парня. Тот сделал неуверенно шаг, потом другой, и, превозмогая боль, медленно поковылял по пыльной дороге, сопровождаемый своими палачами. Босой, одетый в лохмотья, он брел улицей не знакомого ему села. Низенькие домишки лепились друг к другу, в палисадниках некоторых из них буйным цветом цвели мальвы. Пленный шел, явно понимая, что его ждет в ближайшие несколько минут. «Расстреляют или повесят..? Ну что ж… Пусть так… Нет.. Наверное, не расстреляют… Если бы хотели, уже бы сразу, а тут ведут куда-то…» -подумал он вдруг.
Впереди по дороге, рядом с одним из домов, он увидел колодец, около которого стояли две старухи. Они внимательно следили за приближающейся процессией. Одна из женщин набирала воду из колодца. Прозрачные струйки воды, искрясь на солнце, переливались в ее ведро. Парнишке нестерпимо захотелось пить. Он облизал пересохшие губы и, остановившись посреди дороги, тихо произнес:
— Дяденьки! Пить… Попить мне можно?
— Иди давай! – крикнул Ткач и замахнулся.
— Да пущай…- сказал вдруг Микола. – Пущай! Перед смертью-то пущай.
— Эй, бабка! – крикнул он, — неси парнишке воды.
Женщина схватила ведро и почти бегом бросилась к дороге. Она будто боялась, что полицаи передумают. Вторая сначала робко пошла вслед за ней, а потом почти побежала, догоняя подругу. Они обступили парня, держа ведро и помогая ему напиться, первая тихо плакала, придерживая ведро руками, а вторая, всхлипывая причитала: «Божечки, весь седой, смотри, Таисья, седой парнишка совсем…»
Он жадно пил, холодная вода обжигала горло, струйкой лилась на грудь, орошая приятной прохладой. Он пил и пил, и никак не мог напиться…
— Ну всё, хорош! — крикнул Ткачук. — Мы тут до вечера с тобой возиться будем.
— Пошли вон! — крикнул он женщинам и пнул ногой ведро. Недопитая вода вылилась на землю. Они отошли, плача, провожая взглядами уходящих.
— Это же тот партизан, которого на той неделе в лесу контузило? — сказала одна из них.
— Он и есть. Говорят, что много фашистов он и его приятель постреляли, вот немцы и зверствуют теперь. Пытали его сильно, но он ничего не сказал, даже не сказал, как его зовут, — она всхлипнула. — Хоть бы знали, за кого богу молиться.
— А куда его ведут-то?
— Наверное, к клубу. Вчера с утра там виселицу делали.
Они ещё долго стояли у колодца, плакали, обсуждали увиденное.
А он, седой, хромой, но не сломленный врагами, из последних сил устало шагал вперед по пыльной улице не знакомого ему села. Конвоируемый своими мучителями молодой партизан прошел еще несколько дворов. У калитки одного из них он увидел молодую женщину. Она держала на руках девочку, та прижалась к матери и внимательно смотрела на проходящих мимо полицаев, а потом громко заплакала, видимо, испугавшись и закричала: «Мама! Мама! Пошли!» Он повернул голову. Девочка плакала навзрыд и прижималась к матери, которая пыталась её успокоить, еще сильней. «Мама…- произнес он мысленно. — Мама! Где же ты?» В памяти вдруг отчетливо всплыл образ матери, доброй, нежной, заботливой… Он вспомнил, как руки ее ласково гладили его по голове, как она улыбалась застенчиво и открыто, прищурив добрые голубые глаза, изогнув рот в милой улыбке… Он вспомнил, как увидел её тогда, у рва… Она, простоволосая, в одном платье, изорванном в нескольких местах, лежала на снегу, неестественно подвернув ногу, ее руки были связаны… Открытые голубые глаза яркими пятнышками выделялись среди кровавых пятен на лице, спутанные волосы слиплись от крови, лужей растёкшейся вокруг головы. Он долго всматривался в черты лица и никак не мог поверить, что эта женщина, лежащая на краю рва, его мать, которую немцы расстреляли как жену командира Красной Армии. Командир Красной Армии… Он вспомнил отца… Вспомнил, как отец, стоя в военной форме на перроне вокзала, провожал их и мамой в отпуск к бабушке на Украину. Кто бы мог подумать тогда, что он больше не увидит его, не скажет ему: «Здравствуй, отец!» Где он сейчас, что с ним, жив ли, бьет ли врагов, парнишка не знал. В тот июньский день он видел его в последний раз… Да! Точно в последний…
— Вон, гляди, что мы для тебя смастерили! — сказал Ткач, обратившись к нему.
Очнувшись от своих мыслей, паренёк взглянул на полицая. Тот, скривившись в злой улыбке, указывал пальцем на виселицу, которая возвышалась посреди сельской площади. Только сейчас, оглядевшись вокруг, молодой партизан понял, что они дошли. Он стоял на середине площади, которую с одной стороны обступили местные, видимо, согнанные сюда специально как зрители казни. Он обвел глазами немногочисленную пеструю толпу. Это были в основном женщины и старики. Они стояли, понурив головы, некоторые женщины плакали, вытирая концами платка слезы, мужчины стояли, обнажив головы.
Парень увидел, как с противоположной стороны площади к ним быстрыми шагами приближался немец в офицерской форме. Он явно был не в духе, поэтому подойдя к Ткачу что-то быстро и резко начал говорить по-немецки, временами переходя на крик. Ткач, виновато улыбался и пятился назад, видно было, что он боялся гнева немца. Микола же, вытянувшись по струнке, внимательно следил за происходящим. Отчитав полицаев, он повернулся к пареньку.
— Партизанен!- сказал он на ломаном русском.- Пртизанен смиерт! vorhängen! Висэт!- он указал на виселицу.
Полицаи подхватили его под руки и потащили к табуретке, над которой болталась веревка. Они взгромоздили его на табуретку, она угрожающе покосилась под его тяжестью и едва не опрокинулась. Микола принялся поправлять её ножки. Парнишка затылком ощутил шершавое, леденящее душу прикосновение петли.
А Ткач стал читать что-то по бумажке, читал полицай плохо, поэтому паренёк уже не мог различить слов, не мог уловить их смысл: «Наверное, приговор, — подумалось ему, — или, может, приказ для согнанных жителей перед этой казнью.» Да и какое это имело теперь значение… Шли последние минуты жизни, его жизни, застыв на табуретке, жадным прощальным взглядом вбирал в себя весь неказистый, вид не знакомой ему улицы с пригорюнившимися фигурами людей, поломанным кое-где штакетником, этими мальвами, буйно цветущими у домов. Вдруг рядом неожиданно появилось лицо полицая, он потянулся к его веревке. Бесцеремонные руки поймали над ним петлю и, обдирая его уши, надвинули ее на голову до подбородка. «Ну вот и все», — подумал юный партизан. Паренёк закинул седую голову к солнцу, улыбнувшись в последний раз. Он не плакал, не молил страдальчески о пощаде, он мужественно и стойко смотрел смерти в лицо.
Табуретка отлетела — он повис. Петля сдавила шею, бездыханное тело совсем недавно улыбавшегося мальчишки безжизненно повисло и обмякло. Он покинул этот мир. Юный партизан умер, мучительно, как герой. И для него сладострастные объятия смерти, были куда приятнее предательства. Сейчас его храбрости может позавидовать почти каждый человек. Спасибо тебе, великий воин, пусть ты молод, пусть имя твое неизвестно, подвиг твой останется в веках, благодарные потомки помнят о тебе, они гордятся тобой!
