Корка хлеба
Прошло уже много времени, а тот разговор с дедом до сих пор в моей памяти, будто это было вчера…
Я был в гостях у деда с бабушкой. Бабушка наготовила всего самого вкусного. После обеда я помогал убирать со стола и выбрасывал то, что осталось в тарелках. Была там и недоеденная корка чёрного хлеба. Дед, увидев, как я ее выбрасываю, сказал: «Чью-то жизнь выбросил…» Сначала я не понял, о чем это он. Но вечером, когда ложились спать, эти слова деда никак не шли у меня из головы. Меня, тогда еще первоклассника, терзали смешанные воедино чувства вины, непонимания и любопытства. Мне обязательно нужно было узнать, что означали его слова.
Дед был рожден в блокадном Ленинграде. Отца никогда не видел, т.к. тот был на фронте. Была лишь шкатулка с бережно сложенными в нее письмами отца и еще одним листком пожелтевшей бумаги. Иногда мать открывала шкатулку, осторожно брала в руки тот листок, клала его перед собой на стол и разглаживала ладонью. Будто он мог помяться там, в шкатулке. И всегда по ее щекам начинали катиться слезы. Потом мать перебирала отцовские письма и улыбалась…
Но это было уже потом, после войны. А тогда… Брат и мать так часто вспоминали о том ужасе, что испытывал город, сжатый кольцом смерти, что деду казалось, что все это он видел сам. Хотя… Конечно, он видел, он вдыхал тот страшный запах смерти, голодал и засыпал под сообщения с фронта. Он был слишком мал, но воспоминания раннего детства, рассказы взрослых, слезы утрат, боль израненного войной Ленинграда остались больными и долго кровоточащими шрамами в памяти маленького мальчика, пережившего блокаду.
Прабабушка работала на Кировском заводе. За маленьким Сашей (так зовут деда) и старшим братом Володей присматривала соседка Вера Петровна, которая в то время была уже очень стара. Во всей парадной их пятиэтажного дома остались жильцы лишь в четырех квартирах. На втором этаже жили бабушка с детьми и их пожилая соседка, хранящая верность своему родному, пусть и коченеющему от ран и голода, городу. На первом этаже жил пожилой дворник Ильич. Маленький, вечно кашляющий, он и в блокадные зимние дни чистил снег возле дома и помогал жившим в его парадной женщинам, ласково называя их кумушками. А на четвертом этаже жила молодая женщина Нина с дочкой Лидочкой. До войны Нина работала в музыкальной школе, она и редкими тихими блокадными вечерами тихонько пела свои любимые романсы. Казалось, что прозябшая парадная в те минуты оттаивала и становилась не такой угрюмой и страшной. Наверное, так создавалась иллюзия мирного времени, вселяющая надежду в очерствевшие за время войны сердца.
Иногда все жильцы собирались в квартире Веры Петровны, т.к. ей самой ходить было все тяжелее и тяжелее. Все садились вокруг большого круглого стола и пили «чай». Это была вода с заваренной сушеной травой, которой у Веры Петровны было запасено очень много с довоенного времени. Маленькому Саше давали тряпочку с вложенным в нее кусочком хлеба. Хлеб тогда уже рассасывался долго, т.к. кроме муки содержал целлюлозу и другие добавки. Прабабушка работала на заводе и получала чуть больше хлеба, чем те 125 граммов, что были положены остальным жильцам парадной. Это и помогало прокормить маленького Сашу, который уже не требовал еду криком, а лишь поджимал ножки и кряхтел. Он уже привык к голоду… Иногда Вера Петровна писала объявления об обмене вещей на еду. Прабабушка размещала эти листки надежды среди сотни таких же листков, и все ждали, что вот-вот в дверь постучат. Однажды в дверь Веры Петровны постучал полный мужчина в длинном тулупе. Никто не знает, о чем они говорили, но вечеромвсе соседи были приглашены на праздничный ужин. В доме появилась крупа, тушенка, чай, большие темные макароны и даже сахар. Маленькая Лидочка сидела за столом, держала тоненькими бескровными пальчиками кусочек сахара и изредка лизала его. Володя, брат деда, положил свой кусочек сахара в чай, настоящий черный чай, и пил маленькими глоточками. Иногда он забывался, и глоток получался не таким маленьким, тогда он старался облизать губы, чтобы ни одна капелька «сладости» не пропала. Это было маленькое детское счастье Володи, Лидочки и Саши, которому хлеб в тот вечер смочили сладкой водой. Только взрослые почему-то почти не разговаривали. Ильич пил чай, вздыхал и повторял, покачивая головой: «Вот сволочь, вот крыса, настоящая крыса!». Прабабушка тоже вздыхала и все смотрела туда, где вчера еще стоял большой сервиз царских времен, доставшийся Вере Петровне еще от бабушки. Ниночка тихонько пела, согревая озябшие исхудалые руки о чашку с чаем. А Вера Петровна держала в руках пустую шкатулку, которую раньше так бережно хранила в шкафу, и улыбалась. Казалось, она была счастлива! Это был самый счастливый и сытый вечер за все время блокады. Вовочка даже говорил Лидочке, что война скоро закончится, и блокада эта закончится. Ведь их папы на фронте, а они сильные, они всех немцев убьют. И вообще, они уже домой едут, поэтому и писем от них нет. От Лидочкиного отца писем не было уже год, а вместо письма от Володиного отца совсем недавно пришел листок бумаги, получив который, мама убежала к Вере Петровне и плакала…громко, надрывно.
На следующий день после того счастливого вечера была ужасная бомбежка. Мать была на заводе, Вера Петровна уже давно не выходила из дома. Ильич с детьми был в бомбоубежище. Ниночка еще утром ушла получать хлебные пайки.
Все стихло лишь к вечеру. Город еще стонал и ревел, как раненый изможденный зверь, но взрывов уже не было слышно. А поздним вечером стало совсем тихо. Прабабушка пыталась заснуть, обнимая спящих мальчишек, но перед глазами все вставала картина последствий сегодняшнего налета. Много убитых, очень много. И что-то было не так. Вроде, и песня Ниночки доносилась, но не так как-то. А это была не песня, это был тихий, слабый, беспомощный и такой одинокий плач Лидочки. Она сидела на кровати, поджав маленькие ножки, сжимала в руках Ниночкин платок и плакала. И звала маму. Но мамы не было. Больше не было. И никогда не будет. Не успела она к бомбоубежищу, чуть-чуть не успела. Утром нашел ее Ильич недалеко от дома. Так и осталась лежать с широко распахнутыми глазами, в которых не было уже ни боли, ни страха, только отражение холодного январского неба. Да рука к груди прижата была, а под пальто – хлеб. Доченьке несла. Всего несколько метров не хватило ей до жизни…
Лидочке сказали, что мама уехала и скоро вернется. А хлеб этот она ей, Лидочке своей, передала. Девочка капризничала, даже хлеб не ела, все маму звала и ждала. А Вера Петровна гладила ее по исхудавшим острым плечиками и приговаривала: «Ешь, детка, хлеб. Это жизнь, мама ее тебе передала, ешь»…
Дед давно уже спал, а я все не мог уснуть и пошел на кухню. Корки хлеба в ведре не было. Я даже фонариком посветил – не было хлеба. Видимо, дед положил ее к тем пищевым отходам, что собираем для собаки. Не мог он, впитавший уважение к хлебу с материнским молоком и тем клейким целлюлозным блокадным пайком, выбросить даже корку хлеба, который тогда, в дни блокады, был не просто пищей, который был жизнью!
