Конкурсная работа
участника конкурса сочинений «Без срока давности» 2025/26 учебного года
Класс:10 «А»
Тематическое направление: «Преступление против детства в годы Великой Отечественной войны 1941-1945 годов»
Жанр-рассказ
Тема сочинения : Хрупкое счастье ( неоконченная повесть девочки, мечтавшей о счастье)
Выполнила : ученица
МБОУ СШ №1 р.п. Кузоватово
Абрамова Валерия
2026
Детство – это самое беззаботное время в жизни любого человека. Этот период вспоминается с особым теплым чувством.
К примеру, мое детство было пропитано любовью и заботой, оно было по-настоящему счастливым, активным и весёлым. С первых дней моей жизни родители окружили меня заботой, теплом и любовью. Я всегда знала, что в любой момент ко мне придут на помощь, выслушают, помогут советом, а если будет больно — обнимут, поцелуют и сделают так, что от боли не останется и следа.
Мне совсем недавно попались письма детей, переживших войну. Из них я поняла, что детство может быть жестоким. История одной девочки меня просто потрясла. Она мечтала о счастье, но его оборвала война, и повесть, которую она писала, осталась неоконченной. Один роковой день разрушил мост её мечтаний, который строился из планов, надежд и стремлений, вместо него возникла хрупкая и шаткая дощечка.
Эта история начиналась так …
Я мечтала, что у меня будет семья и дети, которые никогда не будут плакать, я сделаю их самыми счастливыми. Это счастье я буду беречь всю свою жизнь, ведь оно такое хрупкое.
Но настал этот день — 22 июня 1941 года, начало Великой Отечественной войны. Война не оставила места ни мечтам, ни надеждам, ни детским играм. Она пришла внезапно, разрушив всё на своём пути. Никто тогда не мог подумать, что планам не суждено будет сбыться. Отцы уходили на фронт, чтобы постоять за свою родину, матери оставались следить за семьей и хозяйством.
Мой папа, самый родной и любимый, не проронив ни слезинки, уходил на войну. Он поднял меня на руки, очень крепко прижал, поцеловал и сказал: «Доченька, ты не скучай, скоро вернусь, помогай маме». Я улыбнулась ему в ответ: «Ты только быстрее возвращайся, буду тебя ждать». И поцеловала его в нос, как делала раньше. Тогда я даже не предполагала, что вижу его последний раз. После ухода отца, мама долго плакала, а я старалась её успокоить, ведь папа никогда не уезжал надолго.
Настали тяжелые времена. Мама работала за двоих, уходила рано и приходила поздно. Она стала работать в швейной мастерской, шила для фронта рукавицы, фуфайки, шинели. Приходила очень уставшая,
полуголодная. Я помогала маме изо всех сил: мыла полы, чистила картошку, ходила за керосином, стояла в очереди под дождём за хлебом, который выдавали по продовольственным карточкам. Однажды, когда я стояла за хлебом, ко мне подошла женщина и предложила отоварить мои карточки, потому, что она стоит в начале очереди и ей меня жалко, что я такая маленькая, стою в самом конце. Я отдала ей все наши карточки, а потом ждала до вечера, когда она вернётся. Домой я пришла в слезах, поняв, что меня обманули. Было обидно и страшно, что же мы будем есть. Это был очень тяжёлый месяц для нас, но мы выжили.
Каждый день, кроме воскресенья, я ходила в школу, старалась прилежно учиться, чтобы не огорчать маму и папу. Мы с нетерпением ждали письма от папы. « Я вас люблю, мои любимые девочки» — от этой строчки тепло разливалось в моей душе, заставляя забыть о всех невзгодах, которые нас окружали. Мы с мамой писали в ответ письма, где рассказывали о своих делах, стараясь не огорчать папу.
Но потом письма стали приходить всё реже и уже два месяца их не было совсем. Настал самый страшный день для нас — пришла похоронка на отца. Я помню глаза моей мамы – в них была боль, безнадёжность и ни одной слезы. Она смотрела на меня, как- будто искала ответа. Потом крепко обняла и сказала: «Доченька, нам надо быть сильными». Ночью я слышала, как она, сдерживая рыдания, плакала в подушку. Я лежала с открытыми глазами и вспоминала своего отца, такого сильного, с крепкими мускулистыми руками. Как он поднимал меня, высоко подбрасывал и говорил: «Смотри, какая ты стала большая!» Мы были очень счастливые, и я не понимала, как такое могло произойти. Как можно было разрушить моё хрупкое счастье.
Шёл шестой месяц войны. Становилось холоднее, наступил голод. Мама, чтобы накормить меня, продавала ценные вещи, мои заводные механические игрушки. На деньги, вырученные от продажи, покупала картофель. Она готовила его по чуть-чуть, очистки хорошо промывала, варила отдельно, а потом толкла. Вечерами приносила водичку в бидоне, в которой плавали целые капустные листья — это был супчик, который им выдавали на работе.
Немцы подступали к нашему городу всё ближе и ближе. Началась эвакуация учреждений, предприятий, часто слышались взрывы. По ночам мы просыпались от гула самолётов, налётов вражеской авиации, выбегали из квартиры, прятались в подвале дома, часто спали на полу под лестницей. Город стали бомбить почти каждую ночь. Школу, в которой я училась, разбомбили. Началась всеобщая эвакуация. Мы с мамой собрали необходимые вещи в чемоданы. Утром нас рассадили по машинам и отправили в тыл. Люди сидели молча, дети прижимались к матерям, как- будто чувствовали беду. Вдруг в небе появились немецкие бомбардировщики, машины остановились, и раздалась команда:«Все в лес!». Летели снаряды, началась паника, крики, плач, растерзанные тела, кровь. Мы с мамой и еще несколько человек уже были на окраине леса, когда рядом прогремел взрыв. Я видела маленького мальчика, которого отбросило взрывной волной и оторвало ноги. Его глаза, полные боли и ужаса, его несбывшиеся мечты. Он не кричал, а только умирал в судорогах. Это было очень страшно! Мама закрыла ладонью мне глаза, и мы вбежали в лес. Я не помню, сколько времени прошло. Когда уже не было сил, мы остановились отдохнуть. Наступила ночь, костёр разводить не стали, боялись немцев. Дрожа от холода, просидели до утра.
Утром, выйдя на опушку леса, увидели большое село. Было тихо, пели петухи, мычали коровы, как — будто и не было войны. Мы зашли в село, в надежде найти себе убежище. Когда мы проходили мимо дома с резными наличниками, нас с мамой окликнула женщина. Её звали Валентина. Она поинтересовалась, кто мы такие. Когда мама ей всё рассказала, предложила остановиться у неё. Дом, в котором она жила, был разделён на две части. В одной жила тётя Валя с двумя младшими сыновьями, а в другой — её старший сын с женой. Эта часть дома пустовала — сын и невестка ушли на фронт. Так у нас с мамой появилось жильё.
С сыновьями тёти Вали, Иваном и Петром, мы быстро подружились. Ивану было семь лет, а Петру — одиннадцать лет. Тётя Валя была очень добрая, делилась с нами продуктами. А мы с мамой ей во всём помогали. В селе мы не голодали. По утрам пили молоко, ели яйца, даже иногда мясо было в супе. У тёти Вали было большое хозяйство: корова, тёлка,10 кур, свинья, за домом огород. Наступила весна, мы посадили в огороде овощи.
Так, как в селе остались одни женщины с детьми и старики, то дети, наравне с взрослыми, на коровах пахали землю, сажали злаковые и картофель. Женщины и мальчики постарше тянули плуг, а младшие шли за плугом. Падали, вставали и опять шли. Все знали, что вырастет на поле — всё для фронта, а за один сорванный колосок могут посадить в тюрьму.
Мы очень уставали, но всё равно оставались детьми. Только изменились игры. А вот в войну играли реже, потому что никто не хотел быть фашистом. Эту роль у нас выполняли деревья.
В селе немцев не было, но бомбили часто, мурашки бегали по коже от одних звуков самолёта, мы прятались в погребе. Бомбы падали за селом. Однажды два брата-близнеца, им было девять лет, нашли после бомбёжки неразорвавшиеся снаряды и поплатились жизнью, подорвались и скончались по дороге в село. Очень трудно было смотреть на обезумевшую от горя их мать. Плакали всем селом.
Вечером я вышла на улицу, мне не спалось после пережитого. До войны я любила смотреть на небо, тогда оно было чистое, плывшие облака напоминали разные фигуры. Я мечтала о крыльях, чтобы полететь на небо и окунуться в воздушную массу облаков. А за ночным небом я наблюдала из окна, оно было усыпано маленькими звёздочками. Сегодня же небо было чёрное, без звезд, страшное от взрывов.
Я заплакала, потому, что мне захотелось вернуться в довоенное время, где я, мама и папа, нарядные, гуляем по парку, едим мороженое, катаемся на карусели. Мы такие счастливые, нам хорошо, нет этой проклятой войны. Я вытерла слёзы, чтобы не видела мама, что я плачу, так, как обещала ей быть сильной, и пошла спать.
А утром раздался гул моторов. И скоро на мотоциклах немцы въехали в село. А потом десяток автомашин, бронеавтомобиль и сотня немцев появились. Поставили пулемёты на въезде и выезде из села, согнали жителей к сельсовету и объявили, что власть поменялась. Нам зачитали режим комендантского часа и предупредили о том, что за каждое нарушение и неповиновение последует расстрел или казнь через повешение. На следующий день в центре села появилось страшное сооружение — висилица.
Тогда мы ещё не знали, что нам предстоит пережить…
Фашисты ходили по домам, присматривая себе жилье. Немецкие солдаты забирали скотину, зерно, муку, яйца. Мы с Иваном и Петром были во дворе, когда в калитку вошли два немецких солдата, и направились к сараю. Накинули корове на рога верёвку, вывели её из сарая, а затем и тёлку. Тётя Валя выбежала из дома и закричала: « У нас трое детей! Чем их кормить будем! Что вы делаете! Не отдам!» и повисла на шее у коровы. Корова остановилась. Тогда, шедший сзади немец, молча, скинул с плеча винтовку и ударил тётю Валю прикладом в спину. Она вскрикнула и упала. Мы заплакали, а немец направил на нас винтовку и крикнул: «Пах!». Мы побежали в дом и спрятались на печке. У тёти Вали долго болела спина. А потом немцы выгнали нас из дома в сарай и разместились сами в доме. Они застрелили кур, зарезали свинью, заставляли маму и тётю Валю стирать им одежду, варить еду.
Однажды произошло самое страшное. У Ивана был щенок Тузик, он очень часто лаял на немцев. И они его повесили на заборе. Иван долго плакал, а потом вышел во двор и закричал: «Гитлер, капут!» Тогда один из немцев схватил Ивана и начал его избивать: он пинал его ногами, бил прикладом по голове. Когда это увидела тётя Валя, она схватила в сарае топор и пошла на немца. Немец в упор расстрелял её. Затем немцы вытащили тётю Валю и Ивана со двора и оставили в огороде. Мама просила отдать Ивана, ведь он мог быть живой. Но немцы не подпускали маму к нему, а ночью они их закопали в огороде. Петр от страха и горя перестал разговаривать.
Утром собрали всех сельчан в центр села, а затем вывели семью Ивановых, которые прятали у себя раненых партизан : старика, старуху, молодую женщину и четверых детей от четырёх до десяти лет и повесили всех. Четыре дня трупы висели, наводя ужас на жителей села.
Ночью мы проснулись от громких ругательств немцев и запаха дыма. Выглянув из сарая, мама увидела, что горит сельсовет. Она велела нам сидеть тихо.
Утром в деревню прибыл карательный батальон. В здании сельсовета сгорели заживо немецкие офицеры. Кто-то закрыл снаружи ставни окон и двери и поджёг здание сельсовета. Фашистские каратели стали выгонять людей из домов. Повсюду были полицаи и немцы с автоматами, у них были злые лица и холодные глаза. Подгоняемые конвоем, мы шли к большому чёрному сараю, где хранилась солома. Тревога и страх овладевала нами. Петя смотрел на меня и сжимал кулаки. Мама прижимала нас к себе, держа за руки. Её лицо было словно каменное, красивые зелёные глаза будто покрыло серой пеленой, губы крепко сжаты. Она сильно сжимала мою руку и шептала: «Только не отпускай». Вдруг Петя вырвал свою руку из маминой и побежал, и тут же прозвучала автоматная очередь. Петя упал вниз лицом, мама закричала, с ужасом посмотрела на меня, крепко-крепко прижала и заплакала. Я стала её успокаивать: «Мама, мне не страшно, ты же сама говорила, что надо быть сильной». Мама посмотрела на меня и улыбнулась.
Людей загоняли в сарай, раздался плач, крики, женщины прижимали детей к себе, старики молились. Моя мамочка шептала мне: «Ты только не бойся, я с тобой» . Мне было очень страшно, хотелось побежать, как Петя, но я не хотела огорчать маму, крепко сжала мамину руку и вошла в этот страшный сарай.
Через несколько лет на месте этого сарая поставят памятник жертвам фашизма, сюда будут приносить цветы, а около памятника вырастут берёзы, символизирующие жизнь. Но это всё потом!
А сейчас….. Страшно умирать! Как больно, как горячо! Я падаю и вижу небо, по нему плывут облака, а на них – я, мама и папа. Мы улыбаемся, нам хорошо, мы счастливы!
В один день оборвалась жизнь сотни людей, половина из которых — дети. И среди них десятилетняя девочка Катя, которая так мечтала о счастье!
подрабатывали, а также старались прилежно учиться, чтобы не остаться невеждами и послужить в будущем Отечеству.
Мама работала с утра до вечера. Мы оставались одни, ждали её. Помню, Валя и я кричали в радиоприёмник (репродуктор): «Мама, скорее приходи…», всё время хотелось кушать, спать, было холодно.
На улицах в темное время суток фонари не зажигались совсем. На окна требовали делать затемнение, чтобы свет не пробивался наружу. У нас были ставни, какие-то серые плотные шторы, если свет всё же пробивался, с улицы ходили и стучали в окна, ведь была нарушена маскировка!
С первых дней войны наступил голод, были введены хлебные (продовольственные) карточки. Очереди за хлебом по этим карточкам были огромные, можно было отстоять целый день. Став постарше, я частенько стояла в этой очереди за хлебом. Однажды я встала в конец очереди, ко мне подошла женщина. Она предложила отоварить мои продовольственные карточки, потому что она стоит в самом начале, а я такая маленькая, и ей меня стало жалко. И я, поверив ей, отдала все карточки и потом до самого вечера стояла и ждала, когда она вернется. Уже все разошлись, а я всё ждала, пока работники не вышли и не сказали, что меня обманули и ждать больше нечего… Я плакала и не знала, как вернуться домой с пустыми руками, и когда я вернулась, мама заплакала от страха за меня, от бессилия и горя…».
Ещё помню, мама бегала с бидончиком куда-то (наверное, по столовым) и приносила водичку, в которой плавали целые капустные листья — это был супчик. Картошку привозили какие-то папины друзья и родственники, хотя на рынке было всё, но купить не на что было. Мама готовила её по чуть-чуть, а очистки тоже промывала, варила отдельно и потом толкла — не пропадало ни крошки.
Дома оставались дети 6-7 лет и они не сидели без дела: начистить картошку, наносить воды, накормить и напоить скотину, убраться в доме, п
Детство его было, как и у большинства батайских мальчишек, бегали по пыльным улицам, асфальтированных улиц еще не было, гоняли колеса, подталкивая согнутым прутком. В дождь любовались семицветной радугой, да пускали бумажных корабликов по стекающим потокам воды, после обильного дождя. Играли в лапту, катали по лункам мяч и купались в речке. Пришел сороковой год и Виктор пошел в первый класс школы №1, закончив его, с нетерпением ждал каникул. Война разом оборвала все планы. Черной молнией пронеслась она по пионерским лагерям, дачам, дворам и околицам . Затрубили тревожно горны: «Война!» Он отлично помнит тот страшный день. Весь народ высыпал на улицу. Стояла жуткая траурная тишина. Потом в полный голос заголосила женщина, к ней присоединилась толпа, начался коллективный плач с криком, рыданием и всхлипами. Ужас обуял всех. Немец наступал лихо. Через год он был уже под Ростовом. Первыми в Батайск ворвались румыны. Огромные, массивные , с закатанными по локоть рукавами и с автоматами наперевес они шли маршем и строчили автоматными очередями, не целясь. Шел этот румынский авангард, не выбирая дороги, топча посевы, огороды, цветники. Румыны пошли дальше, за ними вошла в город действующая фашистская армия. Расселялись по хатам. Выгоняя хозяев в сараи. Виктор Степанович до сих пор не 25 может смотреть фильмы о войне: он все это видел воочию 10 летним мальчиком. Помнит, как горели камышовые крыши, как бомбили город днем и ночью. Как падали убитые, какой стоял дым и чад. Паника, крики отовсюду. Все это стоит в его глазах и не дает покоя. От фашистов его семья и еще несколько соседских прятались в большом окопе, вырытом среди деревьев и кустов в конце огорода на улице Огородней, но немцы узнали про окоп, заставили всех выйти и бросили туда гранату. С приходом немцев начался голод. Это — самая страшная большая беда, которая гуляла по дворам города, выхватывая сначала детей, потом и стариков. Военный голод давил людей, оставляя на Батайской земле бугорки могил. Вот что вспоминает Виктор Степанович : -Чтобы фашисты не выкопали в огороде картошку, под страхом смерти ночью, мать и я выдергивали ботву и между кустами делали фальшивые лунки, чтобы, создать видимость убранного участка, а после, опять-таки ночью, выкапывали по два-три настоящих куста для еды. Этому нас научили соседи. Помню и такой случай, мать в сарае спрятала два куска мыла и зашла туда, чтобы взять их. Ее там и застали румыны. Забрали мыло, и начали кричать, чтобы она им дала бумагу завернуть его. Но она не понимала, что они хотели . Солдаты стали ей угрожать. Я стоял на улице и очень боялся, что мать убьют, но все обошлось. Там где сейчас построен новый собор, был концлагерь для наших военнопленных. Он был опоясан тремя рядами колючей проволоки. В холод и зной, под дождем и снегом заключенные находились на этом плацу, полуголые и голодные. Детвора украдкой бросала им еду. Охрана запрещала это и наказывала ребятишек. Немцы озверели в начале 1943 года, расстреливали батайчан, почуяв, что их вот- вот погонят отсюда. Стояли жуткие морозы. Началось наступление наших войск, появились первые разведчики. Стало ясно, что скоро освобождение. 26 Детским глазам следует верить: они видят то, чего не видят взрослые. Появился длинный обоз из телег, вместо лошадей впряжены верблюды. Эти животные детям казались сказочными — освобождение пришло на верблюдах. На одной из телег лежит в беспамятстве раненый. Одна его нога в сапоге, другая в огромном валенке. Взрослые не обратили на это внимание, а Виктор понял: тяжелое ранение. На верблюдах везли орудия, боеприпасы, провиант и другой армейский скарб. Ночью 6 февраля немцев не стало, ушли мгновенно и незаметно. 7 февраля город был освобожден. Ликования, радость и опять плачь по погибшим во время оккупации. Город разбит, холод. Пухлые люди от голода, босые, полураздетые, но счастливые. — Зима 1943-го и последующее время стало для нас большим испытанием. Отец пропал без вести. Матери надо было где-то искать пропитание, что бы прокормить троих детей. Она брала уцелевшие вещи и ходила по селам менять на продукты. Иногда мы с сестрой Олей и братиком Геной не ели трое суток. А был случай, что матери не было семь дней, столько дней мы не видели ни крошки. Мы дождались мать, она принесла макуху, которую, мы разбили молотком. Замочили в воде, а потом ложечками ели, как едят теперь торты. А еще она дала нам по три хамсы и строго наказала не пить воду, чтобы не о
я семьи Людмилы период тяжелых испытаний начался в 1942 году, когда дедушку Георгия, грека по национальности, по указу Сталина выслали в Киргизию. Бабушка была русской, поэтому ее не тронули, но от потрясения у нее начали отниматься ноги, и она стала плохо ходить.
Но самое страшное началось, когда нагрянули фашисты. Запомнился их приход. В тот августовский день 1942 года дети пасли коров за железной дорогой. Увидев военных на лошадях, в зеленой одежде, с зелеными погонами, они поняли, что это немцы. Бросили коров и побежали предупредить хуторян. Не прошло и трех часов, как фашисты появились в хуторе и начали хозяйничать. Люда с бабушкой вели, по тем временам, большое хозяйство: корова, телка, около пяти десятков курей, огород 25 соток, засаженный овощами и злаковыми. Немцы забрали всю живность и с огорода все, что можно было унеси.
Захватчики заняли хату, бабушку с девочкой выгнали жить в сарай. Бабушка сложила из обломков кирпича маленькую печку, и они так прозябали в холоде и голоде всю осень и зиму.
Самым ужасным для Людмилы осталось воспоминание о том, как бабушку немцы вели на расстрел. Соседка из зависти донесла, что дедушка находится в партизанах. Фашисты пришли и, не разбираясь, схватили бабушку за волосы (у нее была длинная коса) и потащили раздетую по снегу. Девочка бежала за ними и кричала, но солдат сильно ударил ее прикладом автомата, она упала в снег и пролежала неизвестно сколько времени. Очнулась у соседей, которые еле её отогрели. А бабушку спасла переводчица, которая рассказала фашистам, что дедушка выслан в Киргизию. Поздно вечером, избитая, бабушка вернулась домой.
Весной начались ожесточенные бои. Трижды фашисты выгоняли жителей с хутора. Первый раз это было в марте. Люда с бабушкой пошли в станицу Крымскую проведать родственников (маму и сестру Валю немцы в это время уже угнали в Крым на работы). На ногах у девочки были верхушки от комнатных тапочек, подошвы от которых она потеряла в грязи по бездорожью. Было очень холодно и больно, ноги были изрезаны ожиной (ежевикой). Когда пришли в станицу, на улице Западной фашист хватали всех подряд жителей для угона в Германию. Бабушка успела спрятаться, а Люсю увидели румынские солдаты, позвали к себе и заставили работать: перебирать горох, чистить картошку. Было очень страшно. Это длилось две недели. За работу давали котелок похлебки, который девочка несла бабушке и кормила ее.
Бабушка все-таки решила вернуться на хутор Красный домой. Вышли на рассвете, Люда шла босиком, ног не чувствовала. Во двор дома зашла одна, бабушка осталась за хутором. Немцев во дворе и в доме полно. Они сразу сняли винтовки и направили на девочку, но потом расхохотались, увидев разбитые ноги. Хорошо, что в доме были резиновые сапожки, которые Люся обула на босую ногу. Набравшись смелости, она подошла к старшему румыну и объяснила, что бабушка могла бы им стирать. Он согласился. Так они вернулись домой, в свой сарай. Бабушка доставала ранее закопанную кукурузу, варили ее и ели. При каждом наступлении наших войск немцы выгоняли жителей с хутора, но по разным причинам получалось вернуться.
В очередной раз фашисты гнали людей из близ расположенных селений до Черноморского полустанка, куда должны были подойти машины для перевозки согнанных до переправы, а там в Германию. Налетели самолеты Советской армии. Потом начали бить дальнобойные орудия. Охрана разбежалась и спряталась. Бабушка, настоящая кубанская казачка, схватила Люсю за руку, и перебежав через железную дорогу спрятались в кусты. Вместе с ними убежали еще три семьи с детьми. Не прошло и пятнадцати минут, как появились немецкие машины. Людей согнали и погрузили в них. Наблюдать за происходящим было страшно. Кричали дети: «Мама, мамочка, где ты?» Кричали женщины: «Где ты сынок?» Фашисты загнали людей в машины, как скот, и увезли.
До вечера сбежавшие сидели в кустах, а потом поползли подальше от железной дороги. Сыро, холодно, но все терпели, хотели выжить. В кустах терновника ободрали руки и ноги, но боли не чувствовали. Прошло три дня. Сидели тихо, боялись, чтобы не нашли немцы и всех не расстреляли. Кушать никто не просил, знали, что еды нет и негде взять. Очень хотелось пить. Люда вместе с еще одной девочкой рыла глубокие ямки, чтобы появилась вода, но ее не было.
Находилась среди них женщина с годовалым ребенком. Мальчик все время плакал и хотел пить. Прятавшиеся женщины из страха, что всех обнаружат, предложили матери задушить ребенка. Вот как страх перед оккупантами перечеркнул суть материнской натуры. И тогда женщина-мать, чтобы утолить жажду ребенка, начала поить его собственной мочой. Женщину звали Анной.
Но, видимо, не суждена была им смерть. «Голубая линия» горела день и ночь. Немцы отступали. В один из дней на беглецов наткнулись военные, на лошадях и с погонами. Сначала засомневались, кто это, потому что у отступавших в 1942 году красноармейцев были петлицы, а не погоны. Это оказалась разведка Советской армии. Военные сказали, что хутор освободили и можно идти домой.
Люда с бабушкой вернулись не домой, а в развалины. В хуторе практически никого не было, только раненые дети и перепуганные старухи. Рассматривая то, что осталось от дома на подоконнике, девочка увидела металлический стакан с острым носиком и красивое блестящее колечко, как раз на ее пальчик. Уже взяла его в руки и хотела сорвать кольцо, хвастаясь бабушке, но за руку схватил молодой лейтенант и закричал: «Деточка, ни в коем случае, давай выйдем на улицу. Это граната». Он взял руку в свою и вывел на огород, где и взорвал гранату.
Шли ожесточенные бои за станицу Крымскую. И в апреле 1943 года жителей эвакуировали в станицу Федоровскую под Краснодаром. Вернулись домой только в октябре. В хуторе были еще советские солдаты, они подкармливали хуторян, но вскоре ушли освобождать Крым.
На хутор Красный стали съезжаться жители. Восстанавливать колхоз, строить ферму. Из лесу привели пять коров, которых сумели спрятать от немцев. Возобновились занятия в школе, и Люда стала ходить на уроки. Бабушка болела, плохо ходила и не могла работать в колхозе. Однажды, придя из школы, девочка увидела лишь тоненькую дорожку, оставшуюся от большого огорода, по которой можно пройти только к хате. Кто не работал в колхозе, тому огород не полагался – значит, остается умереть с голоду, так как питались только тем, что вырастим на земле. Люся вынуждена была бросить школу и идти работать в колхоз.
Работала наравне со взрослыми: месила ногами глину и обмазывала ею стены колхозного коровника; старалась выполнять норму на прополке, а норма для всех была одинаковой – 30 соток.
Был страшный голод. Копали корешки, сушили их и ели. Ходили опухшие от голода, но работали. Знали, что все, что вырастят – для фронта. Пахали землю под посев сельхоз культур так: четыре женщины тянули плуг, а Люся вдвоем с подружкой за плугом. Падали, вставали и опять шли.
По бездорожью девочка ходила на железнодорожную станцию за семенным зерном. Носила по 5 кг, на большее сил не хватало. Засевали поля. Когда поднималась пшеница, хотелось сорвать колосок и съесть. Но за один колосок могли посадить в тюрьму на три года. Иногда у Люды получалось сорвать два – три колоска, спрятать в одежде и отнести их голодной бабушке. Она понимала, что воровать плохо, что если ее поймают, то посадят в тюрьму вместе с бабушкой. Но больше девочка боялась остаться одна, если бабушка умрет от голода.
В 1945 году получили письмо от дедушки из Киргизии, он нам стал помогать, высылал деньги. Без его помощи бы не выжили, так как банка ячменя стоила 200 – 300 рублей, булка хлеба 400 – 500 рублей.
Ярким и радостным воспоминанием было известие о Победе. По улицам мчался паренек на лошади и громко кричал: «Конец войне!»
сто для выпечки хлеба добавляла лебеду. Когда в нашей деревне появились немцы, то в нашей хате стали жить 5 немцев. А мы ушли жить к бабушке, так как мы, заболели тифом. Позже немцы топили печку и по неосторожности спалили наш дом. В бабушкином доме на постое жил немецкий офицер с женой. Я помню, что они относились к нам хорошо, давали продукты, угощали конфетами. А вот полицаи Кубаренков и Фонас сильно свирепствовали. Мама рассказывала, что свекровь Рыжикова Аграфена Федоровна и ее сыновья Миша и Саша нашли в лесу раненого партизана, привезли его в деревню и спрятали в амбаре. Полицейский Кубаренков узнал и доложил немцам о партизане. Полицаи его сватали — били, кололи вилами, а потом повесили. Свекровь с сыновьями сбежала в лес, ее долго искали, но не нашли. После войны 1947 -1948 г. приезжал его брат привез подарки и все расспрашивал Аграфену Федоровну о брате.
лодя был шустрым и любопытным ребенком. Во дворе стоял немецкий танк, ему хотелось поближе к нему подойти, несмотря на запреты. Один фашист манил и дразнил голодного Владимира конфеткой: «Скажи — Москва капут.» Однажды он получил желанную конфету. Но двоюродный брат Николай был старше на несколько лет Володи и научил его говорить «правильно». «Гитлер – Капут!» — крикнул Володя в следующий раз, увидев фашиста с конфетой. Схватив Володю, фашисты повесили мальчика за ноги на толстой ветке дерева. Ефимия Мироновна плакала, молила и умоляла не убивать ее единственного сына. Наверное не суждено было Володе погибнуть, немцы почему-то заторопились, стали уезжать, подожгли дом. Володя остался жив.
В городе началась эвакуация учреждений, предприятий, часто слышались взрывы. В воздухе запахло жжёным зерном: элеватор, что на Крейде, был выведен из строя. Мама, как и другие белгородцы, поучаствовала в заготовке семейного «прозапаса». Она принесла домой два ведёрочка этой «жжёнки». Меня заставили перебирать её: жёлтые зёрнышки – в тарелку, горелые – на край стола. А затем и они пригодились. Я часто крутил ручку «тёрки», перемалывая эти зёрна. Из сыпучки – муки – пекли лепёшки…
…Недалеко от Преображенского собора был «Мясохладобой». В спецчанах хранилища складировалось мясо. Чтобы оно не досталось врагу, его «припорошили» керосином. Мы вымачивали в тазу кусочки этого мяса, засыпали солью и выжаривали их на сковородке. В оккупационное время это было деликатесом…
…Серое утро, стук в окно. Бабушка отворила форточку: «Кто там?» – Выходите! Немца будем встречать, – отозвался староста улицы. На коне восседал немецкий священник в наброшенном на плечи плаще болотного цвета, за ним – группа автоматчиков. Он достал иконку и стал крестить слева направо собравшихся. К нам подошёл солдат и попросил: «Матка! Хлэба! Млеко! Яйко!» Мы удивились: неужели их так плохо кормят в армии?
…Под вечер к нам зашли две женщины с трёхлетней девочкой Розой и попросились ночевать. Обещали отблагодарить маму, если выживут. Рано утром они ушли дворами в сторону Харьковской горы. Но «переночёвка» не прошла незамеченной. Кто-то, вероятно, донёс. Вскоре нам вручили повестку: немедленно явиться в комендатуру. Мама взяла свидетельства о рождении. Дорогой меня убеждала: у нас никто не ночевал! На допросе повторяла: «Мы русские, мы русские…» Немец прочитал в свидетельствах: «Суковаткина, Капустин» – и взглянул на меня, стоящего за спиной мамы:
— А где муж?
— Муж в армии. Война.
— Муж воевать – это гут, – изрёк немец. – Форт! Шнель! – и указал он нам на дверь.
На улице мама стала утирать слёзы. Когда мы торопливо уходили от комендатуры, то увидели стройную очередь людей. После соседи разъяснили: это были «доброхоты» не по вызову, а с доносами на своих – комсомольцев, активистов довоенного времени…
…На базарной площади – ныне там кинотеатр «Победа» – стояла виселица. В декабре 1941 года мы с мамой шли мимо. Помню, мама вдруг истерично выкрикнула: «Не смотри!.. А я зыркнул: четыре свисающие на верёвках фигуры. На груди у каждого – узкая дощечка с надписью «партизан». Одну из повешенных мама знала: это была Елена Виноградская – комсомолка, белгородская подпольщица, распространявшая листовки и сводки Совинформбюро…
… Лето 1942. В городе часто проходили облавы. Полицаи врывались в квартиры и забирали подростков, хватали на улицах парней и девушек и затаскивали в спецмашины (в народе их прозвали «душегубками»).
К нам забежала соседка Зина: «Люба! Что делать? Мою сестрёнку Валентину немцы затащили в «душегубку». Мама стала её успокаивать. А на меня набросилась с криком: «Слышал? Слышал?! Со двора ни шагу!..» Как мы потом узнали, захваченных свозили на вокзал и на товарняках угоняли в Германию, работать на заводы…
…Мы жили недалеко от вокзала. Железнодорожный узел часто бомбили. Особенно донимали плавные налёты. Нарастающий свист-вой парализовывал. Я прижимался к подушке, к полу. А бомба чем ближе к земле, тем зловещей воет. И вот замираешь – секунда – взрыв: пронесло, жив. Но сверлящий свист повторяется снова и снова. Заканчивается налёт одной эскадрильи. Тишина. А потом нарастающий звук подлетающих новых бомбардировщиков.
Мама берёт сумку, кладёт в неё кукурузные лепёшки, соль, сваренные корни свёклы и три тома Пушкина. И мы бежим по улице Везельской с надеждой, что будем живы. Мама сжимает мою руку, прерывисто дышит: «Быстрей! Быстрей, сынок!». Потом, уже в 70-е, я спросил у неё, зачем она брала с собой книги. – Считала, что после войны будешь ходить в школу и читать его стихи»
Нина Малицкая, 90 лет. Родилась в яковлевском селе Кривцово
Фото: Владимир Юрченко
«Когда в селе начался голод, отец перевёз семью в Харьков, где устроился работать на завод – это и спасло нас от неминуемой смерти. А перед войной мы вернулись в Кривцово к бабушке и дедушке. Я пошла в школу. Когда началась война, мне было 10. Отца призвали в первые дни войны, мать осталась с нами тремя. В сентябре 1941 года мы, дети, играли около речки, когда на другом берегу появились немцы. Опасаясь, что путь заминирован, они позвали нас, чтобы мы зашли на мост. Тогда уже фашисты по мосту вошли в село. Они собрали жителей, объявили свои порядки, оставили старосту и уехали. Вернулись они в ноябре…
…Страшной была зима 1942-го – холодной и голодной. Мы с мамой ходили работать по людям, приносили домой немного овощей, копали мёрзлую сахарную свёклу, из которой мамочка пекла лепёшки. Когда нечем было топить печь, ходили в лес за сухими ветками. К весне у бабушки отелилась корова, стало немного легче – летом бабушка подарила нам эту тёлочку. Всё лето мы жали траву, сушили её, заготавливали сено. Мать работала в поле, впрягалась в плуг вместе с другими женщинами. Мы жали рожь и вязали снопы…
…В село часто наведывались партизаны. Немцы отступали, а жители забирали то, что они оставляли. Однажды я побежала вместе со всеми и вытащила из коляски мотоцикла флажки и металлическую банку. Когда пришла домой, её увидел немец, живший в доме. Он приказал флажки сжечь, а оказавшийся в банке сухой лук мы съели. Возвратившиеся фрицы стали искать свои вещи, у соседей на огороде отыскали закопанный мотоцикл. Соседей повесили на виселице, установленной в центре села. Мы, дети, старались не ходить мимо – сооружение вызывало у нас ужас…
…Перед Новым годом я заболела дифтеритом. Немец, который жил у нас, привёл врача. Тот ходил утром и вечером, ставил уколы. Я выздоровела. Оккупанты открыли школу и приказали детям посещать её, но я боялась туда ходить…
…Однажды моя старшая сестра Аня встретила раненного партизана и спрятала его в заброшенной избушке. Она делала ему перевязки, носила еду. Вскоре пришли его товарищи и забрали раненого…
…В феврале 1943 года советские войска освободили село, но летом фашисты нагрянули туда вновь. Они прорвались с Корочанского шоссе в Кривцово. Бои стояли страшные – горело всё. Жители села помогали нашей армии как могли: копали окопы, расчищали дороги от снега, делились продуктами и вещами. Вскоре после освобождения села вернулся из госпиталя наш отец».
Елена Карпова, 86 лет. Родилась в Белгороде
Война застала её в доме бабушки Александры Семёновны на улице Везельской
Фото: Владимир Юрченко
«Дня начала войны я не помню. Но у меня сохранился журнал «Мурзилка», в котором на первой странице был портрет Лермонтова, а на второй – текст речи Молотова.
В соседнем дворе выкопали убежище – «щель». Подземелье было довольно хорошо оборудовано. Но никто не знал, спасло бы оно в случае прямого попадания. К счастью, в этот двор не упала ни одна бомба. А в соседнем густонаселённом дворе проходили собрания жителей окрестных домов. Учительница Надежда Дмитриевна объясняла, как надо заклеивать окна полосками бумаги, чтобы стёкла не вылетали при обстреле или бомбёжке. Правда, вылетали они целиком, а не разлетались мелкими осколками.
Потом, когда целых стёкол не осталось, окна стали закрывать стеклянными пол-литровыми банками с консервного завода. Свет проходил тусклый, но это было всё-таки лучше кирпичной кладки…
…Я ходила в детский сад «Селивановский» – там сейчас Литературный музей. Из этого садика нас во время воздушной тревоги водили в бомбоубежище – в здание Смоленской церкви, в то время там был какой-то склад…
…Когда пришли немцы, они сразу забрали три большие «парадные» комнаты, а нам – 9 человекам – пришлось ютиться в двух комнатушках. В одной из комнат, где раньше жили мы с бабушкой и дедушкой, поселился немецкий офицер, впрочем, вполне безобидный, а в «столовой» – два его денщика: Тео, о котором бабушкина сестра Ольга Семёновна «молилась» так: «Господи, пошли ему первую пулю». Второй, Карл, был безвредный. В лучшей комнате – «гостиной» – немцы устроили заведение с незнакомым мне тогда названием «казино». Не знаю, играли ли они там в карты. Скорее всего, это был офицерский клуб…
…Чем жила наша семья во время оккупации? Бабушка ходила по окрестным сёлам менять вещи на продукты. До войны у меня было много прекрасных игрушек: куклы с закрывающимися глазами – по тем временам большая редкость и ценность, заводные зверюшки, трёхколёсный велосипед – всё это пригодилось.
Выручал огородик при доме. Кстати, в этом огородике дедушка закопал дореволюционные сервизы – они прекрасно сохранились, и ёлочные игрушки – более хрупкие, так что их осталось мало. А ещё в нашей семье наладили «бизнес»: это было шитьё бурок – обуви вроде валенок, только для дома. Шили их из старых пальто, из одеял. Моей обязанностью было крутить ручку швейной машинки. Наш товар был нарасхват. И ещё бабушка из всякого, казалось, безнадёжного хлама шила прелестные детские шапочки…
…В феврале 1943 года Белгород был освобождён нашими войсками, но город не удержали. Целую неделю гитлеровцы интенсивно бомбили и обстреливали его. Когда стало ясно, что враг вернётся, бабушка попросила соседа Михаила Аркатова, у которого была лошадь, отвезти нас в село Пушкарное, где жили родственники. Первые дни жили в их доме, а потом поселились в землянке, вырытой в пригорке напротив дома – бабушка боялась, что вернувшиеся немцы вновь начнут охоту на евреев. Тётя Маня носила нам еду, вместе со мной в землянке были и её дети – моя ровесница Шура и пятилетний Коля. Дедушка остался в Белгороде караулить дом, иногда приходил к нам и рассказывал, что происходит в городе. Однажды он шёл к нам и попал под бомбёжку. Ему в ногу попал осколок, дальше идти было невозможно. По счастью, мимо проходил брат тёти Мани – он взвалил его на плечи и принёс к нам в землянку. По весне мы вернулись в город, а дедушка пришёл на костылях через месяц. Дом наш был полуразрушен, и мы поселились у соседей…
…Неизвестно, с какой целью немцы решили перед уходом вывезти немногочисленное население города в «Добрую волю». Я так и не знаю, село это или посёлок, но название явно не соответствовало происходящему: никто по доброй воле уезжать туда не хотел, тем более что было неизвестно, чем это кончится.
Когда за нами пришла машина, бабушка сумела отговориться или, вероятнее всего, откупиться – и машина ушла без нас. Кстати, по дороге в неё попал снаряд. Это было 4 августа. А 5-го Белгород освободили».
Анатолий Колесников, 83 года, Белгород
Фото: Владимир Юрченко
«…Семья у нас была большая, детей шесть ртов: Александра, Леонид, Василий, Владимир, Виктор и я. Жили в деревянном доме в селе Красное на улице Красноармейской – сейчас это часть города. Неплохо жили. Папа, Григорий Кузьмич, был железнодорожником, мама Пелагея Степановна за домом и за нами следила. Но спокойная жизнь закончилась 22 июня 1941 года. Отца призвали в первые же дни войны. Я даже лица его не помню – всё как в тумане…
…Недалеко от нашего дома были склады с зерном, и когда красноармейцам пришлось отступать, то они их сожгли. Но перед поджогом солдаты раздали всё зерно со склада жителям. Это спасло многих от голодной смерти. Спрятали мы эти съестные запасы кто как мог. Кто в погребе спрятал, чтобы немцы не нашли. Кто, как наша многодетная семья, в сарае прикопал. Доставали потом и по ночам кашу варили…
…А ещё помню, как меня, маленького мальчика, фашисты приняли за партизана. Мимо шла немецкая колонна. Вдруг в небе появился наш самолёт и стал разбрасывать листовки. Я вылез из погреба и понёсся их собирать. Заметив, что ребёнок поднял листовки, немцы пришли в наш дом.
Я прижался к стене, а двое солдат тычут в меня пальцами и кричат: «Партизан!» Я так их испугался, что в ответ стал на них кричать: «Уйди, фашист проклятый!» Не знаю, чем бы это всё закончилось, но прогремел взрыв, и стена, у которой я стоял, рухнула. Когда очнулся, то немцев в доме уже не было…
…В 1943 году мне было почти шесть лет. Тот день 5 августа помню хорошо, особенно то, как немцы бежали в сторону Харькова. Многие в исподнем и босиком. Запомнился один пожилой немецкий офицер в кальсонах и кителе. Так его, убегая, обгоняли рядовые солдаты. В тот день меня мама не выпускала со двора, а старшие братья, Леонид и Владимир, пошли на луг за селом. Помню, что была тишина, только мухи жужжали. А высоко в небе летел самолёт и разбрасывал листовки. Стал я их поднимать, а в это время недалеко разорвалась мина, и в меня попали осколки. Куски металла по касательной задели левое плечо и правую ногу. Прибежал я к маме в слезах и крови. Мы тогда с соседями прятались в погребе. Мама оторвала какую-то тряпку и попыталась остановить кровь.
А в это время прибежал брат Владимир и сказал, что на лугу от разрыва мины Лёньку присыпало землёй и он не смог его вытащить. К вечеру город был освобождён и в пригородные сёла пришли красноармейцы. Мама попросила их откопать сына и его принесли домой. Он был без сознания, голова и грудь в крови. Его положили на ящики из-под снарядов, заменявшие стол. Лёня умер через три дня…
…Я лежал на соломе и смотрел, как набухают красным на плече и ноге мои грязные бинты. Неподалёку от нашего дома расположился полевой госпиталь. Женщина-военврач надела на меня свою пилотку и сказала: «Ты теперь солдат. Будешь терпеть?» Я ответил: «Буду!» Она стала обрабатывать раны, а у самой слёзы текут. Я спрашиваю: «Тётя, почему ты плачешь?» Но она ничего не ответила. После перевязки врач хотела забрать пилотку, но я не отдал. Она сквозь слёзы посмотрела на меня и сказала: «Храни! После войны вернусь, и ты мне её вернёшь» Не вернулась. А я её пилотку полвека хранил…
…А потом был 44-й год. Ни одёжки, ни обуви не было. И голодали сильно. Мы, мальчишки, собирали разную траву, копали корни, рыбу ловили в Гостёнке. Даже сусликов жарили и варили. В том же году меня, отощавшего, отправили в харьковский детдом при железной дороге.
Там я ожил, впервые увидел кусочек хлеба с маслом и стакан с молоком. Взял всё это богатство дрожащими руками и съел. Одна из воспитательниц, глядя на меня, сказала: «Не давайте ему больше ничего, всё равно умрёт». Потом меня отвели в комнату и положили, как мне тогда показалось, в самую лучшую постель в мире. Но я не умер. Я выжил».
Николай и Мария Красноруцкие
Встретили войну в селе Весёлом Красногвардейского района
Фото: Владимир Юрченко
Николай Кириллович, 89 лет
«Когда немцы вступили в наше село, мне было 10 лет. А до этого помню, как через нас гнали скот и технику за Дон. Мой отец тоже гнал, он был бригадиром. Потом прошли наши отступающие войска – на подводах, на машинах, а кто и пешком. Помню, как к нам во двор заехали два бравых кавалериста на красивых лошадях. Они сказали, что немцы придут через день. Так и случилось. Наше село было в долине. И вот мы увидели, как на горке показались немецкие танки и стали обстреливать село. Мы побежали прятаться в погреб, к нам прибежали соседи – они знали, что у нас погреб крепче – обложен кирпичом и сверху лежат брёвна. Через некоторое время всё стихло.
Вдруг кто-то стал стучать в дверь подвала и на немецком требовать молока и яиц. Потом опрокинул ведро с водой и ушёл. Когда мы вышли, то увидели во дворе полный разгром: везде валялись куриные и гусиные головы. Такая же картина была по всему селу…
…Отец вернулся домой после того, как отогнал скот и начал переправлять в безопасное место окруженцев. Однажды переводил их и я. И, возвращаясь, напоролся на часового-венгра. Выхожу из-под моста, а он стоит и в упор на меня смотрит. Но я догадался сделать вид, что ходил в туалет: иду, штаны подтягиваю. И он меня пропустил…
…Нас выгнали из дома и устроили там караульное помещение. Мы жили у сестры. Отец продолжал переводить окруженцев и сам попался. Однажды ночью вернулся домой огородами, а дверь была подпёрта ломом. Он её дёрнул, лом упал на корыто. На грохот прибежали венгры и схватили отца. На следующий день его решили повесить – даже виселицу поставили. Но перед войной у нас жила медсестра, а муж её был переводчиком у немецкого коменданта. Мы кинулись к нему, и он выручил отца: объяснил немцам, что отец был на ночной работе и с неё вернулся. Казнь отменили…
…Трое суток шли через наше село немцы, отступающие из-под Сталинграда. Однажды захожу в дом, а там один из фрицев стоит над разожжённой плитой и трясёт над огнём свою белую шерстяную жилетку. А оттуда вши сыпятся и горят: вонь стояла страшная…
…После войны мы, мальчишки, искали патроны и неразорвавшиеся гранаты и взрывали их в овраге. Одна всё никак не хотела взрываться. Мы разожгли костёр на дне оврага, кинули её туда, а сами стоим на горке и ждём. А она всё не взрывается. Мы начали спорить, чтобы спуститься и достать её. А она как рванёт! В другой раз нашли какую-то необычную синюю гранату – вроде итальянскую. Она тоже не взрывалась. И тогда один мальчик стал её гвоздём ковырять, хотя мы просили его этого не делать. Граната взорвалась в его руках: разворотило живот, выбило глаза. Живым до больницы мы его не успели донести».
Мария Алексеевна, 87 лет
Фото: Владимир Юрченко
«Мне было 8, когда 4 июля 1942 года фашистские захватчики ворвались в наше село. Они вместе с полицаями сразу же установили жестокие порядки. 1 сентября 1942 года на площади собрали всех жителей и объявили, что власть поменялась. Нам зачитали режим комендантского часа и предупредили о том, что за каждое нарушение или неповиновение последует расстрел или казнь через повешение…
…В январе 1943 года между Раздоренской и Гредякинской фермами в Водяном яре ночью высадились наши десантники-разведчики, которые спрятались на чердаке Раздоренской фермы. Там жили старики Ляпоровы. Их племянник был полицаем, и он выдал разведчиков. Утром 8 января фашисты окружили ферму, завязался бой. Но силы были неравны. Один из разведчиков крикнул: «За Сталина! За Родину!» Прозвучал взрыв: все разведчики погибли, но врагу не сдались. Племянник Ляпоровых избил родных дядю с тётей, а затем лично их расстрелял…
…Через несколько дней после казни стариков Ляпоровых на окраину Весёлого пришли семь наших разведчиков – на лыжах, в белых шубах и валенках – молодые здоровые сибиряки. Под покровом ночи они пробрались в центр села. Фашисты их окружили и стали преследовать. Начались обыски в домах, враги хотели сжечь всё поселение. Вывели на улицу две семьи: одну женщину с двумя дочерьми и вторую с двумя сыновьями. Старшему – Ване – было 13 лет, младшему – 10. Их расстреляли, дома сожгли. Когда родственники и односельчане стали убирать погибших, то Ваню не нашли. Оказалось, он остался жив. При расстреле мальчик упал раньше всех и получил восемь пуль в ногу. Тех, кто шевелился, немцы добивали выстрелом в голову. Ваня лежал не шевелясь. Когда он очнулся, то увидел, что дом горит и вокруг никого нет. Он вскочил и побежал по огородам, не чувствуя боли. Мальчика подобрали соседи Полупановы, их дочь была медсестрой и оказала ему первую помощь…
…Январь 1943 года выдался холодным, морозы доходили до –25 градусов. В такой мороз по селу провели двух стариков. Дед шёл босиком, в нижнем белье, старуха шла в лаптях, раздетая. Их привели в караульное помещение, там допрашивали, издевались, раздавили руки дверью, били прикладами, затем заставили 400 метров бежать к машине, в кузов которой их бросили и в овраге расстреляли. Это сделали полицаи. Но никто из села не выдал разведчиков…
…А 29 января вновь появились разведчики в белых маскхалатах. Пробежались по селу, узнали, где расположились немцы. 31 января к Весёлому подошли наши войска. Завязался бой. Мы, как и остальные жители села, спрятались в погреб. А когда вышли после боя, увидели много убитых – и фашистов, и наших. 50 советских солдат похоронили мы тогда в братской могиле в центре села Весёлое…
…Наше детство было тяжёлым. С раннего возраста нам, детям, наравне со взрослыми пришлось на коровах и волах пахать землю, косить и вязать снопы. Во время летних каникул мы зарабатывали по 75–100 трудодней, но купить на них было нечего».
Алифтина Стрельцова, 84 года, Белгород
Фото: Владимир Юрченко
«Я родилась в 1937 году. Наша семья жила на улице Вокзальной. Мой отец, Иван Антонович, работал охранником на железной дороге, мать, Софья Васильевна, была швеёй по художественной вышивке. Когда началась война, мне было 4 года, брату Владимиру – 7. Я помню этот день. Было солнечное воскресенье, мама обещала отвести нас на речку. Пока поели, оделись… а в 12 часов сообщение из Москвы, выступал Молотов. Помню, как мама плакала. Мы с братом ничего не поняли, но по расстроенным лицам родных догадались, что произошло что-то плохое. Папа ушёл на фронт в этом же году, был разведчиком, его ранило в голову – так и жил и умер с этим осколком в 1978 году…
…Помню первые налёты вражеской авиации – мы просыпались по ночам от гула самолётов, выходили во двор и смотрели в небо, но бомбили где-то далеко. В городе началась эвакуация учреждений и предприятий, слышались взрывы.
Мама тоже решила эвакуироваться. Осенью 1941 года наша семья эвакуировалась в село Пестуново Корочанского района. Немцев там не было, но бомбили часто. Бомбёжку я наблюдала из окна сарая и мурашки шли по коже от одних звуков самолёта. В чёрном небе отчётливо были видны трассирующие пули.
Было очень страшно – утром я не могла оторваться от маминой юбки. Выяснилось, что бомбы падали за селом и вездесущие мальчишки нашли там неразорвавшиеся снаряды. Многие из них за своё любопытство поплатились жизнью. Мой двоюродный брат подорвался и скончался по дороге в село…
…В 1943 году, когда через село вели пленных немцев, я не отрывалась от мамы, и всё спрашивала удивлённо: «Мама! Они тоже люди?!» До этого момента я представляла немцев страшными неведомыми зверями…
…В 1945 году вернулся папа, и наша семья переехала в Белгород. В наш довоенный дом попала бомба, мы жили в подвале по улице Кирова, 36. Кругом были развалины…
Помню, как пошла в школу. Снега в ту зиму выпало много, брат шёл впереди, а я по его следу в больших – не по размеру – валенках. Тетрадей не было, писала на маминых узорах. Чернил тоже не было: разводили с трудом добытые химические карандаши и в пузырьках носили. Перья привязывали к палочкам. Учебник был один на всю улицу: один ученик выполняет домашнюю работу, второй ждёт на улице, пока вынесут учебник…
…Знаете, какой для меня с тех пор и до сегодняшнего дня самый вкусный запах? Это запах свежеиспечённого хлеба. После войны его давали по карточкам. Стоишь в очереди и мечтаешь: хоть бы к целой буханке дали довесочек. Его можно было съесть по дороге. Ещё мы запекали сахарную свёклу. Она была такая сладкая, как конфета. Это было настоящим лакомством для нас тогда».
Юлия Долгова, 79 лет. Родилась в селе Верхние Лубянки Волоконовского района
Фото: Владимир Юрченко
«Нас в семье было семеро детей, я была маленькая и не помню, что было, но мама рассказывала, что в нашей хате жили немцы, а нас с мамой они «переселили» в погреб во дворе.
Немцы стреляли во дворе по нашим курам, а потом тянули маму за руку, чтобы она чистила их и готовила для них. Как-то старший брат Гена смотрел на немца, который ел курицу, а тот это заметил. Немец подозвал Генку и сунул тому кость, мол, ешь. Гена не стал брать…
…В военные годы самое главное, что я запомнила, – это как тятя Коля вернулся с войны. Он поднял меня на руки, начал крепко-крепко обнимать и целовать. Холодный был, колючий, я отталкивала, но это на всю жизнь запомнила…
…После войны тяжело было, голодно. Мы, дети собирали колоски в сумки и сдавали их, за это давали мёд и хлеб. В школу ходили в одних вещах, менялись штанами. В Лубянках на одного учителя было по 2–3 класса. Но мы хотели учиться.
Как-то в школу привезли одежду для детей из многодетных бедных семей. Мне тогда дали красное пальто, я была такая счастливая, нарадоваться не могла. А уходя домой, забыла, что мне его дали. Бежала я обратно в школу, плакала, боялась, что пальто заберут. Прибежала, а оно в раздевалке висит. Мы ценили всё: каждую минуту, каждую вещь…
…Помню, как ходили за керосином: давали по 10 литров на одного рабочего, маму и тятю. Стояли в очереди под дождём. Многое перенесли после той войны, не хватало ничего, но жили как-то весело, всегда песни пели. О нас говорили: «Вон у Царёвых – это название нашего двора – хоть хлеба нет, зато песен много». И многие в дом заходили послушать, под окнами стояли».
Подготовила Тамара Акиньшина
по книгам «Дети войны: голос правды» под редакцией Натальи Казариной и «Нас покориться никто не заставит» Игоря Капустина
Молодые герои
Именно это время стало расцветом героического поведения среди школьников, примером могут быть десятки, а то и сотни тысяч историй о юных партизанах, солдатах, связистах и прочих мастерах своего дела, проявивших себя во время войны. Пять пионеров были награждены высшими званиями Героя Советского Союза: Зина Портнова, Марат Казей, Леня Голиков, Валя Котик и Саша Чекалин.
Также нельзя промолчать и о зверском поведении фашистов по отношению к мирному населению, в том числе и к самому юному. Гитлеровцы применяли концлагеря, такие как «Саласпилс». Туда пригоняли массы стариков, женщин и детей из оккупированных областей Советского Союза, истребление происходило разными путями. У здоровых людей, и взрослых и маленьких, для нужд немецкой армии насильно выкачивалась кровь, до тех пор пока жертва не упадет в обморок, а после не скончается. Часто ребят поили отравленным кофе или выводили голыми бегать на мороз, где они и находили свою смерть. Нацисты имели страсть издеваться и над нищими, опухшими от голода детьми, кидая им кусок хлеба и выстреливая в затылок, когда те поворачивались бежать за объедком. Это не все живодерства, к которым прибегали немцы, но и этих достаточно, чтобы понять, какая трагичная и тяжелая участь могла постичь каждого ребенка в любой момент.
Дневники, способные довести до слез..
О том, какие чувства и эмоции испытывали дети во время Великой Отечественной войны, можно доподлинно узнать из многочисленных дневников, где девочки и мальчики описывали каждый свой день и каждое событие, произошедшее с ними. Например, на меня произвел большое впечатление дневник Маруси Ереминой. Девочка оказалась заточённой далеко от родных со своей сестрой Таней в блокадном Ленинграде, где посещала строительный техникум, день за днем она описывала, что ей удалось поесть и как сотрясает город «беспрерывная артиллерийская канонада». С каждой новой записью положение Маруси ухудшалось, уже 12 ноября 1941 года она написала: «Смерть! Голодная смерть — вот что ждет нас». Дневник было читать очень тяжело, так как трагичные события, описываемые в нем, не давали глазам просохнуть от слез, чего только не натерпелись дети и подростки в это ужасное время!
Память — залог уважения к своей родине
Великая Отечественная война – это была и есть настоящая трагедия для всех граждан СССР и Российской Федерации. В этом событии участвовали все: от мала до велика. Людьми были пройдены голод, блокады, пытки, постоянные обстрелы и бомбежки, утрата самых близких… Дети очень рано становились взрослыми, старшие братья, не достигшие призывного возраста, оставались дома вместо отца, шли зарабатывать деньги. Вместо самого беззаботного периода жизни школьникам пришлось пережить тяжелые события, немало затронувшие их души. Я могу привести в пример моего дедушку Юру: когда ему было пять лет, его матери пришлось научить сына курить, чтобы он заглушал чувство голода, так как махорка в то время была доступнее хлеба, а главным съедобным деликатесом был жмых от семян.
Война – это самое великое преступление не только против человечества, но и против детства и, соответственно, против будущего.
Подпишитесь на канал,
так как, будучи ребенком, я неоднократно с бабушкой прохаживалась по ее летнему саду, в котором росли самые восхитительные и яркие дары природы. Часто, закрыв глаза, я вкушала сладкую мозаику ароматов, мягкий ветер теплым потоком бил в лицо, детское воображение заигрывалось и уносило далеко-далеко,в потаенные уголки сознания, где обретало плоть из абстрактных и волшебных образов.
Направление:«Преступление против детства в годы Великой Отечественной войны 1941-1945 годов»
Жанр-рассказ
