Вкус сливочного масла.
Словно в сердце кольнула игла —
Боже, дай и терпенье и силу.
Не цветы. Она хлеб принесла,
Положила в слезах на могилу.
Стал безмолвным свидетелем склеп,
Как буханка записку прижала:
«Мама, я принесла тебе хлеб,
Что в блокаду ты мне отдавала».
(В. Шумилин)
Деревянные дома с полуразвалившимися печными трубами, похожие друг на друга, тянулись вниз по улице. В дождливые дни по этой дороге неслись грязные воды, и мы с ребятами пускали по ним самодельные кораблики. Через дорогу стояла пекарня, из открытых окон которой разносился по всей улице запах свежего хлеба и масленых булочек. Все самое дорогое, что я постарался сохранить на всю жизнь, осталось здесь, в этом маленьком дворике одного из домов, посреди которого я оказался случайным образом… Я осмотрелся, вокруг было тихо, на мгновение мне показалось, что после войны он так и остался никем не заселенный. Кое-где на фасаде просматривались следы от вражеских обстрелов, грубо замазанных цементным раствором.
Словно сдернулся кадр, отмотав пленку на несколько лет назад, я вспомнил свое детство, проведенное во дворе этого покосившегося от времени дома. Самым жутким кадром оказался период с декабря по март 1941-1942 гг. Помню, как бабушка долго молилась перед единственною в доме иконой. Я никогда не нарушал ее «разговора с Богом», она всегда говорила, что в молитве раскрываются глубины нашего сердца, и дух возносится к Богу, а чтобы это произошло, нужно быть сосредоточенным, не думать о мирском. Потом она тихо плакала, утираясь грязным платком, оставленным после ее ухода, на подушке. Это единственное, что я смог сохранить в память о том дне. Больше бабушку мы не видели. Соседи рассказывали, что старички часто уходили, оставляя свои дома, родных и близких… Уходили, чтобы не быть обузой, чтобы замерзнуть и умереть.
В тот день я впервые услышал отчаянные крики моей мамы, которые, как мне показалось, могли заглушить даже воздушную или артиллерийскую тревогу. Как я узнал позже, смерть бабушки оказалась не единственным печальным событием этого дня….
По дороге домой у мамы украли донорский паек, по которому ей полагался батон, мясо и крупа. На пятом месяце беременности, она, рискуя, сдавала кровь для раненых (как потом выяснилось, беременным нельзя было этого делать, впоследствии карточку донора зачеркнули)…
Утро следующего дня было тяжелым. Я вспомнил слова бабушки, которая говорила, что самое трудное – встать утром. Настоящим подвигом стал и этот морозный день. Голодный, обессиленный, я проснулся рано, мамы дома не оказалось. На мгновение я почувствовал головокружение, к которому уже начал привыкать за столь продолжительное время. Единственный кусочек хлеба был припрятан в старой сахарнице. Помню, как я подставил стул к буфету и потянулся за единственно ценным кусочком, а в этот момент совсем неслышно вошла мама, увидев меня, она тихо отвернулась. Сколько эмоций я пережил в ту секунду! Себя я оправдывал тем, что очень хотел есть, но а мама… О ней я тогда не подумал…
Весь день я старался чем-то помочь, мне тогда было семь лет, но я совсем не считал себя маленьким. Я таскал недогоревшую древесину, стекла с разрушившегося дома напротив. Дядя Ваня, наш сосед, снял с наших окон фанеру и поставил стекла, в комнате стало теплее, а потом он принес кусочек конины, из которого мама сварила суп, и кусочек хлеба. Как я ждал этот хлеб, его совсем не сравнить с теми вкусными булочками, которые мы покупали до войны, недоедая, кормили ими голубей. Сейчас я бы многое отдал хоть за одну такую масленую сдобу. Блокадный хлеб научил меня ценить то малое, что есть у человека. Всякий раз, когда мама приносила хлеб, я сначала долго нюхал… Только потом брал в рот, где он быстро таял, и снова появлялось чувство голода…
На следующий день мама отправилась за водой на Неву, идти было далеко, скользко и небезопасно, но делать было нечего. Недалеко от места, где набирали воду, мама встретила дядю Ваню, который еще утром отвез свою жену на саночках… Обратно шли пешком молча, и тут раздался звук сирены, предупреждающий об опасности. Люди стали быстро переходить на другую сторону улицы, а мама застряла в сугробе, Дядя Ваня, бросив бидон с водой, стал помогать ей, люди напротив кричали, чтобы они скорее бежали в укрытие, но они не успели… И хорошо, что не успели… В угол дома попал снаряд, погибло много людей… Мама тогда чудом спаслась.
Было уже темно, я ждал маму, старался не плакать, ведь я дал себе слово, что мы обязательно выживем. Уже за полночь дядя Ваня занес маму в дом, положил на кровать и разжег буржуйку. Я принес воды, мы вскипятили ее, и дядя Ваня начал отогревать ею ноги моей мамы. При плохом освещении я смог разглядеть красно-синий цвет ее обмороженных ног.
Как бы мы не старались, ноги спасти нам не удавалось, и дядя Ваня отвез маму в больницу. Я шел рядом и смотрел на совсем исхудавшее то ли от боли, то ли от голода, лицо мамы. Слезы текли, не переставая, застывая маленькими каплями на моем лице. В больнице приняли маму сразу, потом вывезли на каталке. Дежурный врач что-то сказал дяде Ване, после чего, взглянул на его лицо, я обо всем догадался. Перед тем, как попрощаться, мама сказала: «Наверное, я тебя больше не увижу, сыночек. Знай, я тебя очень люблю, постарайся быть мужественным, сильным, а главное — живи». Я, который научился сдерживать эмоции, не обращать внимание на умирающих и больных, не бояться бомбежек, не смог сдержать слезы, которые вырвались из меня и потекли ручьем. Маму не смогли восстановить, так как в организме уже были необратимые процессы, и она умерла, умер и младенец, которого она носила под сердцем.
Перед смертью, еще по дороге в больницу, она сказала, что в той самой сахарнице она оставила для меня маленький подарочек. Я в тот момент не мог слушать и постоянно твердил, что мы откроем этот подарок вместе, а она все за свое: «Не откроем уже, сынок…». Всю ночь я не мог уснуть, как и дядя Ваня, который жег буржуйку для поддержания тепла в единственной комнате, которая стала пустой без мамы…
Я рассказал дяде Ване о подарке, оставленном мамой в сахарнице, он взял меня на руки и поднес к буфету. Я достал сахарницу, открыл крышку и увидел кусочек сливочного масла, от которого исходил аромат того масла, которыми пахли те самые булочки из соседней пекарни. Я посмотрел на дядю Ваню, его взгляд показался мне таким же, каким был тогда у мамы, когда я доставал из сахарницы хлеб. Дядя Ваня спросил: «Ну, что делать будешь?» Не задумываясь, я сказал: «Ставьте воду кипятить, чай будем пить с хлебом и маслом»!..
