Тема сочинения: «И выжить должен я»
Снег хрустел под ногами, словно…После начала войны в голову не приходило ни одного достойного сравнения. Единственное, с чем теперь я мог сравнить этот звук — хруст костей при переломе, причем костей врага. Почему не своих? Да потому, что боль при этом обычно такая, что не слышно не только этого ужасного звука, но и собственного крика.
Белоснежная пелена уже давно окутала, кажется, всю страну.
Мороз с самого начала месяца тоже совсем не щадил, да так сильно порой ударял, что от холода не спасала даже шинель. Неловко потерев руки друг о друга в нелепой попытке отогреть замерзшие пальцы, я вновь запихнул их в карманы. И всё же даже этот лютый холод мог быть нашим солдатам на руку. Каждый, наверно, слышал байки про генерала Мороза, помогающего одолеть неприятеля, приходящего на нашу землю?! А ведь ещё, когда французы напали на нашу страну, он помог прогнать недругов. И сейчас немцам приходится несладко: они не ожидали, что зимы у нас такие лютые.
Окинув взглядом идущих впереди мужчин, я поймал себя на мысли, что что-то явно не так. Никакого логического обоснования не было, просто чутье неожиданно начинало бить тревогу, словно что-то плохое должно произойти или уже случилось. Это было именно то чувство, что въедается в мозг и пускает там корни, оставаясь на подкорке сознания непонятным чувством волнения.
— А вдруг что-то случилось? – интересуется вдруг Князев, останавливаясь неожиданно на месте, и провожает задумчивым взглядом отряд, который вместе с нами форсировал Волгу. Оказывается, не у меня одного появилось это мерзкое чувство надвигающейся опасности, как только мы наконец направились к комендатуре.
— Это всё пустые предположения. Приказ есть приказ, и его нужно выполнять, – спешу успокоить политрука, нагоняя его широкими шагами, и кладу ему руку на плечо, стараясь успокоить. Как же лицемерно звучат сейчас эти слова, когда меня самого пожирают изнутри те же чувства, что и его. Но ведь никто из роты не должен ставить под сомнение приказ, опираясь лишь на собственное мироощущение, хоть чуйка обычно и не подводит.
Мороз аккуратно покусывал щеки и нос, вынуждая посильнее натянуть ушанку и то и дело почесывать нос, согревая его теплом ладони.
«Дорога, ведущая в никуда», – именно эта мысль мантрой повторялась в моей голове, с силой ударяя по нервной системе. Всего пара шагов, а я уже натянут, словно струна, в ожидании чего-то, чего никак не получится избежать. Нет, не смерти, если уж на то пошло. Смерти никто из нас уже давно не боялся, считая её своей давней подругой, преследующей каждого по пятам.
Дорогу каждый в отряде знал отлично. Пусть задание было срочным, но путь до комендатуры выучить успели все, хотя это и стоило нескольких бессонных ночей, но говорить за всех я не смел. Возможно, кто-то из них точно так же, как и я, попросту не мог отдать своё сознание царству Морфея. Что послужило на то причиной, не мог определить даже я сам: может быть, виноваты были вечные кошмары, от которых каждый раз просыпаешься в холодном поту ещё до того, как луна уступит место солнцу. Или, возможно, в этом была виновата ничем не обоснованная тревога. Если начать задумываться об этих причинно-следственных связях, однозначно можно было открыть для себя ещё множество разнообразных причин, которые так или иначе цеплялись за одно лишь слово: «война».
Война. Слово, вызывающее смертельный ужас и страх перед очевидным началом конца, а чего и кого именно, жизнь предпочла оставить загадкой. Советским гражданам претило верить в нечто вездесущее, бесконечное и божественное, но сейчас каждый понимал, что надеяться надо лишь на себя и на Бога, заботливо смотрящего на нас всех с небес и оберегающего каждую душу. Каждый когда — нибудь умрет, и только Всевышний знет, когда именно. Возможно, если просто предположить, я мог умереть уже завтра, поймав шальную пулю прямо в бьющееся сердце, а, может быть, Он даст мне шанс дожить до старости и умереть своей смертью. На самом деле эти мысли уже давно преследовали меня, больше не пугая. И я бы с лёгкостью попрощался с каждым, кто стал мне близким, отпуская их души прочь и освобождая от скорби. Но на прощание я хочу услышать всего лишь три слова: не “метроном”, не “голод”, не “блокада”. Я мечтаю все это никогда не слышать снова! Вместо пронзительного воя репродуктора и оглушительного грохота взрывов я хотел бы услышать простое: “Мы дома. Живы!”
Дорога казалась бесконечно долгой, хотя я ведь точно помнил, что от Волги до комендатуры от силы метров 500. Создавалось ощущение, будто мы идем уже целую вечность. Слой снега на земле не казался слишком большим, вытоптанные немногими людьми тропинки убегали в разные стороны муравьиными дорожками, а ноги продолжали вязнуть, словно в трясине. Ноги поднимались с огромным трудом, будто даже само тело не хотело двигаться дальше, навстречу чему-то страшному. И только сейчас среди бесконечного роя мыслей, заполняющих мою черепную коробку, я случайно уловил нечто очень страшное: «Может, мы опоздали? Может, уже случилось что-то непоправимое?» Отсюда и взялся этот непонятный ужас.
Шаг, ещё один и ещё. Я стараюсь отогнать созданный в голове собственным монотонным голосом белый шум. Не время и не место отступать, некогда обращать внимание на леденящий душу страх. И я почти уверен, что каждый из нас чувствует то же самое и думает точно так же. Говорят, если поделиться своими переживаниями, то станет намного легче и ты, возможно, даже найдешь решение всех проблем. Но я понимаю, что не могу, что мне не позволено говорить подобное сейчас, здесь. Не позволено мне ни командованием, ни даже Богом, если уж на то пошло. И я сам вбил себе в голову установку, кажется, пуская её в кровь и в само своё существо. «Я не смею сомневаться, не смею бояться», – именно так она и звучит.
К горлу подкатывает тошнота, его словно сковывают в попытке удушить руки неведомой мне доселе хтони. Ещё шаг, второй. Снег хрустит под ногами, словно кости поганой немчуры. Всем бывает больно и страшно, так почему же становится легче, если попытаться обмануть себя и убедить, заменяя все эти ненужные чувства бесконечной злобой? Если Бог так все и задумывал, то, пожалуйста, в такие моменты это просто дар, а если же нет, то проклятье. У этого много названий, но любое из них сводится к полной ничтожности человека, заставляя ощущать себя лишним на этой прекрасной планете. А с такими мыслями в голове и под пули идти не страшно.
И вот мы подходим, готовы стрелять, убивать, защищаться. Но к носу подступает запах гари, бензина и чего-то в крайней степени противного. Тошнота проявляется с новой силой, и мне тяжело сглатывать, тянусь к горлу и сжимаю его в попытке отогнать это ужасное чувство. Истеричный крик дурного предчувствия неожиданно затихает, оставаясь на периферии сознания не больше, чем шумом. И только сейчас я замечаю, насколько вокруг тихо: из всех звуков слышно только наше дыхание и противный писк в ушах от звенящей вокруг тишины.
Никого нет. Ни одной живой души. Ни-ко-го… Поймав себя на этих мыслях, я смотрю на ребят из роты, ловлю их взгляды и читаю в блестящих глазах откровенный животный ужас, смешанный с гневом не то на самих себя за то, что опоздали, не то на врага — за все его зверства на нашей земле.
Огня уже давно нет, и единственное, что указывает на пожар – запах гари да обугленные останки бывшей комендатуры. Я делаю один неуверенный шаг вперед и застываю на пару секунд, уже в следующее мгновение почти переходя на бег, приближаюсь к пожарищу. Парни, кажется, бегут за мной, но я больше не слышу ничего, кроме шума крови в ушах и стука собственного сердца.
Я замираю, останавливаясь у самого сарая. Опоздали! В нос ударяет тошнотворный запах жженых волос и железный запах крови. Один, два, три, четыре… Пять. Пять человек, хотя, видя изуродованные немцами тела несчастных, я с трудом могу идентифицировать их как людей.
От запаха слегка подташнивает, я оборачиваюсь, окидывая взглядом роту, проверяя, как все. Каждый из нас старается держаться, но самого младшего и по возрасту, и по рангу выворачивает. Он почти что складывается пополам, обнимая себя руками за живот и долго не может выпрямиться, отказываясь смотреть и пытаясь прийти в себя. Я насилу поворачиваюсь обратно.
Казалось, я видел так много смертей и товарищей, и врагов, но неожиданно почему-то стало так больно, что все внутренности сжались от этой нетерпимой боли, а к глазам подкатили солёные горячие слезы. Я быстро — быстро моргаю в попытке убрать жидкость из глаз и не показаться слабым, от чего зрение на пару секунд расплывается.
Я жмурюсь, а затем быстро открываю глаза. Почему-то появляется чёткая уверенность в том, что эти люди прожили слишком мало, чтобы умирать, умирать так мучительно и долго. Обида и злость противным комом сначала замирают в горле, а потом и вовсе падают в грудную клетку, заполняя там все пространство и растекаясь по телу, словно особо опасный вирус.
А ведь и я, и Князев, мы были чертовски правы в своих самых страшных предположениях. И предчувствие каждого из моих ребят, трубившее тревогу, подтвердилось. Совершенно бессмысленно пытаясь себя успокоить, мы лишь старались спасти свою израненную психику от удара по ней совести, спасти от удушающего чувства вины.
Убедить себя так ни в чем и не удалось, а подтверждение предчувствия только заставляло впредь прислушиваться к шепоту чего-то внутри сознания.
— Надо найти местных, расспросить… Попросим похоронить. Эти гады все равно сбежали. – говорю я. Язык нехотя ворочается во рту, не желая сейчас произносить что — либо. Я с силой сжимаю кулаки, впиваясь короткими ногтями в кожу, стараюсь взять себя в руки. Парни замирают на пару секунд, словно возвращаясь в реальность, а затем все, как один, кивают молча.
***
Это трудно было назвать похоронами. Да и копать могилы в такой мороз – дело непростое, а посему все ограничилось одной единственной общей могилой. Благодаря оставшимся в этом посёлке людям, мы узнали немного о погибших. Жертвами рук палачей были три женщины и два наших, советских, лётчика. Одного из них удалось опознать как лейтенанта по сохранившимся знакам различия на рукаве, а второй был красноармейцем. Чуть больше мы узнали об одной из женщин. Это была Шнурова Антонина Парменовна.У неё, как оказалось, осталась дочка, малютка совсем.
Я стою в немом оцепенении, наблюдая за тем, как тела складывают в яму и засыпают землей со снегом. Они достойны, конечно, большего, но в силу происходящего вокруг, не были удостоены даже креста.
Совесть с того момента вообще не замолкала. Вина за то, что мы не успели, и первобытная ярость, направленная на этих собак, фрицев, сливались воедино и поедали сознание, временно отключая возможность мыслить здраво.
Я сжимаю челюсти так сильно, как могу, отчего зубы, кажется, скрипят, жмурюсь и позволяю наконец скатиться по щеке одинокой слезе.
Смотрю на роту и немногих местных жителей. Каждый из нас теперь стал спокойнее. Мы смогли сделать для этих людей хоть что-то, самый минимум, раз не сумели спасти. Чувство вины за эту смерть, как и за многие другие, будет преследовать меня всю жизнь. И я готов.
Похоже, месть – самое лучшее топливо для этой войны. Моей личной войны. Войны с фашистами. И выжить должен я.
