180560
Война… Давно отгремели бои, люди привыкли к тишине. Однако память в сердцах пожилых людей, переживших то грозное время, всё равно живёт и не даёт покоя. Трудно им даются воспоминания, со слезами на глазах… Нам, детям, не дано понять этих переживаний, поэтому мы пристаём к бабушкам и дедушкам с просьбой рассказать о тех страшных годах.
Мой прадедушка жил один. Прабабушка Маша умерла шесть лет назад. Родители не раз предлагали ему переехать к нам, но он говорил, что «не хочет утруждать нас своим присутствием». Я часто к нему забегала. Когда оставалась на ночь, он всегда для меня готовил картошку в мундире по особому рецепту. В такие моменты я любила расспрашивать прадедушку о войне, о прабабушке Маше. Его воспоминания самые ценные. А 20 июля был особенный для него день — день рождения. Собиралась вся семья, приезжали гости, все спешили поздравить именинника. В этот день прадедушка всегда смотрел на портрет своей Марии и на левую руку, на которой был наколот шестизначный номер. Папа предлагал дедушке свести его, но он говорил, что это очень дорогая для него вещь, и даже просил найти татуировщика, чтобы навести наколку ярче. Меня мучил вопрос: «Почему он так ею дорожит?». И вот однажды прадедушка рассказал мне историю номера 180560.
«Это был тёплый, ничем не отличающийся от других, спокойный июньский день 1941 года. Девушки и юноши думали о поступлении, дети беззаботно играли, а взрослые со спокойным сердцем работали. Весь лад нарушила война. Фашистская Германия разрушила жизни, семьи, искалечила судьбы людей. Сложно было везде: и на фронте, и в тылу. Вокруг голод, холод, кровь, слёзы, опасные болезни, смерть, разруха. Мало нас осталось и редко кто хочет рассказывать те ужасы, которые пережили.
Когда началась война, отца сразу забрали на фронт, и мы могли только лишь предполагать, что с ним. Мы с мамой остались одни. Мне было четырнадцать лет, когда в сентябре 1943 года я вместе с ней попал в Аушвиц-Биркенау – комплекс немецких концлагерей. Это настоящий ад на земле. Ехали мы очень долго, привезли нас уже ночью. С нами были и дети, и женщины, и старики — все вместе. Когда вывели на перрон, сразу отделили. Помню пухлый оттопыренный палец офицера, которым он указывал, кого куда, при этом сама рука была за пазухой. Отобрали также пожилых, больных и тех, кто, по их мнению, был малопригоден в качестве рабочего скота. Многие из разлученных тогда уже больше никогда не увидели друг друга.
Всех пригнали к большому бараку, построили, раздели догола и погнали в санпропускник. Там остригли, обрили кругом, под мышками какой-то жидкостью намазали — она стала пузыриться, кожа горела вся. Под холодный душ загнали всех плетками, голых, удары прямо до крови разрубали кожу. После этой унизительной процедуры дали полосатую одежду: брюки, куртку и шапку, а на ноги — гольцшуги. Пригнали на карантин в барак.
Я был обычный ребёнок, пока ещё не приспособленный к жизни. Мама решала за меня всё: что и когда есть, какой свитер надеть. До войны был толстым, это было заметно даже в лагере. Один из немцев сказал, что убивать меня не стоит, смогу долго пропахать, жира хватит на несколько месяцев. Дети в лагере не работали, но иногда нам поручали перевезти с одного места на другое какие-то вещи. Нас запрягали вместо коней в телеги, на которые грузились мешки с украденными у узников вещами. Их нужно было доставлять в разные места в лагере. Это очень тяжелая работа, так как перемещаться по территории можно было только бегом. Но мы стремились получить это задание, так как это было шансом попасть на женскую половину лагеря и увидеть маму. Женские бараки находились от мужских на расстоянии около 100 метров, за железной дорогой, но никакие контакты сыновей с их матерями не допускались. Иногда мы видели, как наших мам заставляют выполнять какие-то упражнения в наказание. Их выводили из бараков и заставляли подолгу стоять на коленях, держа высоко над головой по кирпичу. Только раз за все время в лагере мне удалось увидеть и обнять мать.
Больше всего я боялся провиниться – тогда бы меня загнали в камеру пыток. Это такой вертикальный бетонный пенал, и, чтобы протиснуться туда, нужно было пройти через узкую дверь. Даже самый худой взрослый мог находиться там только стоя. Многие умирали, не выдерживая, и я был бы не исключение. Постоянно представлял жуткую картину: пытаюсь протиснуться в эту дверь, а немцы смеются и, упираясь сапогом мне в лицо, проталкивают внутрь. Страх мучил нас и во время редких походов в душевую. Мы уже знали из разговоров, что она выглядит так же, как газовая камера, и никогда не знаешь, что пойдет из кранов — вода или газ.
Все время заключенных или гоняли по площадке, избивая палками и плетками, или отправляли на работы. Несколько месяцев разлуки в концлагере превращали людей в подобие живых скелетов. Мы, дети, все время спрашивали, почему здесь оказались и когда нас выпустят, а те заключенные, которые попали давно в этот ад, с горечью отвечали, что выход отсюда только один — через печи крематориев. Но мы все равно надеялись, что сможем выйти оттуда живыми.
20 июля мне исполнилось пятнадцать, и немцы решили сделать подарок – наколку. У каждого узника должен быть номер. У женщин были пятизначные номера, у мужчин – шестизначные. Я плакал от боли, обиды, страха, верил, фантазировал, что наступит время, когда фашисты будут мучиться, что всё им вернется в десятикратном размере. Несмотря на моё настроение, я решил пройтись по бараку и благословить всех на долгую жизнь: считалось, что именинник обладает особым даром, особым счастьем. Я подходил к каждому, все старались делать радостные лица, ведь у меня был праздник.
Дойдя да угла барака, увидел девочку. Тогда мне сложно было определить, сколько ей лет, не слишком-то в этом разбирался. Она усердно пыталась стереть с запястья свой номер – тёрла землёй и грязной тряпкой. Рука была в крови.
— Что ты делаешь?- воскликнул я. – Ты же умрешь от заражения крови!
У нас в семье много поколений медиков, поэтому я понимал, о чём говорил.
— Ну и что? Лучше сдохнуть, чем быть таким уродом, — продолжая тереть, ответила она.
— Какой же ты урод? Ты очень красивая, — неожиданно для себя выпалил я.
Эти слова прозвучали очень нелепо из моих уст. А ведь она действительно была очень мила. До этого момента я никогда не задумывался о том, какой должна быть красивая девочка. Мне всегда казалось, что моя жена будет точно такая же, как мама – милая, добрая, всегда любящая отца. До войны мама была полновата, маленького роста, с округлым носом, прямыми каштановыми волосами. У этой же девочки была совершенно другая внешность: рыжие кудрявые волосы, лебединая шея, тонкие черты лица, вздернутый нос и зелёные глаза. Ещё я обратил внимание на её длинные белые пальцы, они были просто созданы для пианино.
Подсев к ней, мы вместе стали рисовать на земле. Она знала, что у меня сегодня праздник, а я чувствовал, что со мной ей не так одиноко. Несмотря на её неразговорчивость, мне всё же удалось кое-что узнать. Её звали Мария, ей тоже пятнадцать. В женском бараке у неё никого не было – мать немцы забрали несколько месяцев назад как переводчиком, а бабушка умерла.
С того дня мы стали тянуться друг к другу. Вскоре Маша заболела, у неё началась горячка. Я сидел рядом и молился, вспоминая всё, чему меня учила мать: как правильно обращаться к Богу, как давать Ему обещания. И тогда я пообещал Небесам, что если она выживет, я стану для неё всем – братом, мужем, отцом, всеми теми, кого у неё отняла война. Она выжила. Мы ели червей, спали на одной соломе, замерзали до онемения конечностей, ноне сдались. Нас спасли в конце января сорок пятого. Не хочу вспоминать об ужасах, всю жизнь стараюсь забыть их. Хочется помнить только минуты счастья, ведь они тоже были.
После освобождения мы стали жить одной семьёй: я, мама и наша Маша. Когда нам исполнилось восемнадцать, умерла мама, она заболела туберкулёзом ещё в лагере. Спустя два года мы с Машей поженились. На свадьбе кроме нас никого не было. Какое-то время мы пытались найти родителей Маши, но безуспешно. Создали хорошую семью, родили троих детей. Все трудности, а их было много, переносили вместе. Вечерами Маша играла на пианино. В эти минуты не было счастливее на свете людей. Только в одном она меня подвела – ушла первой на Небеса.
А 20 июля — это тот самый день, когда мне и ей сделали наколки, когда мы познакомились. И в память о жизни, которую мы прожили вместе, я хочу навести этот номер, чтобы он был ярче, чтобы не стерся».
Прадедушка закончил, а я ещё долго молчала, не знала, что сказать и уместно ли говорить что-либо. Решила, что обязана найти опытного мастера. Я впервые задумалась о том, что даже в условиях войны, находясь в концлагерях, люди продолжали любить друг друга и надеяться на лучшее, что вторая половинка – это не просто красивое тело и лицо, а человек, с которым придется прожить до конца. Умер мой прадедушка, но я горжусь им! Помню и никогда не забуду эту историю жизни! Важно жить в мире и дружбе, чтобы никакие войны уже не происходили.
