Течет река Камёнка
Однажды летом , отдыхая в деревне Северик, я шла по берегу реки с милым названием Камёнка. Волны тихо бились о берег, на воде покачивались лодки. Я искала дедушку (вернее, прадедушку), который любил рыбачить. Наконец я его увидела. Он сидел в лодке и молча смотрел на реку.
— О чем грустишь, деда? — поинтересовалась я, подсев к нему в лодку.
— Сегодня 22 июня. В этот день, в 1941 году, началась война. Мне было всего 8 лет, но до сих пор все хорошо помню, хоть и совсем старый, — он тяжело вздохнул. – Такое даже время не лечит, нет…Помню, как немцы заняли нашу деревню, как угоняли людей, как убивали…
Я много читала о войне, смотрела фильмы, но рассказы моего прадеда «входили» в душу, разрывая её на части.
— А когда немцы здесь появились ? – спросила я.
— Они заняли Псков 9 июля. Первые сведения о войне в нашей деревне мы получили от беженцев из Белоруссии и Прибалтики в конце июня. Они приходили к нам, вид их был ужасным: многие не имели верхней одежды, обуви. По-видимому, они покинули свои дома внезапно.
— А почему вы не покидали своих домов?
— До получения распоряжения из центра местное руководство не могло взять на себя ответственность эвакуировать людей. А враг приближался к Псковской земле. 2 июля начались бомбардировки Пскова. В нашу деревню война тоже пришла.
— А как все это происходило? Расскажи с самого начала, деда… — попросила я.
Дедушка долго молчал, потом начал свой рассказ:
— Был летний тихий вечер… Мама подоила корову, отец и брат носили воду из колодца. Я кормил гусей, кур. Вдалеке послышались чьи-то оживленные громкие голоса. Я прислушался. Тут прибежал наш сосед и стал звать отца и мать к конюшне, где уже собрался народ… Какой-то высокий мужчина, забравшись на телегу, о чем-то громко, надрывно кричал в толпу. Некоторые женщины стали плакать. Я, ничего не понимая, стал тоже реветь: чувствовал, что в нашу жизнь ворвалось что-то страшное. Люди волновались, о чем-то кричали. Я не помню, о чем они говорили, но почувствовал, что беда не за горами.
В начале июля деревня наша услышала шум моторов немецких машин и мотоциклов. К нам ворвались люди в форме, говорившие на непонятном языке. Их все называли «немцы», «фашисты». На их одеждах были кресты, в руках автоматы. На здании сельсовета появился штандарт с фашистской свастикой. Стены домов, заборы запестрели приказами: «За неповиновение – расстрел!», «За неподчинение — смертная казнь», «За нарушение – смерть»… Жизнь наших людей попала под жестокий контроль врага: нас согнали к сельсовету и долго на ломаном русском языке пытались вдолбить, что мы теперь будем делать для немецкой власти: кормить, ухаживать, работать на них. В избах будут жить немецкие офицеры, солдаты, а местные жители переселятся в подсобные помещения (по-другому, в хлев, к животным). Начался ад для людей. Но это было только страшное начало… В конце сентября в деревню прибыл карательный отряд СС. Эти изверги согнали всех жителей окрестных деревень и погнали в Эстонию. Люди смогли захватить с собой самую малость: узелок с вещами и едой. Больше брать ничего не разрешили. Нас, действительно, гнали, как животных. Отдыхать не давали. Люди, измотанные голодом, криками фашистов, теряли силы. Молодежь с ненавистью смотрела на врагов. Мой старший брат, только что закончивший школу, мечтал о прекрасной жизни в горячо любимой им стране. Он понимал, для чего и куда нас ведут. Решив не быть послушным, он выбежал из толпы и стал кричать: «Бегите! Бегите, люди!» Он хотел, чтобы все бросились врассыпную!!!… Люди вышли из оцепенения и стали разбегаться… Но автоматная очередь многих догоняла . Мы с мамой и отцом увидели, как наш Иван, мой дорогой сердцу брат, упал, а немец ногой швырнул его в канаву. Я вырвался из рук матери, быстрее ветра подбежал к брату и… — тут дед заплакал громко, навзрыд!.
Когда мужчины плачут, даже совсем пожилые, становится так больно, так тяжко!…. Мне показалось, что даже река Камёнка застыла от этих страшных слов! …. Через какое-то время дедушка продолжил свой рассказ:
— Я до смерти своей забыть не могу момент гибели своего брата: вижу его чистый, высокий лоб, ясные открытые глаза, наполненные жгучим гневом, который тогда душу мне испепелил. Его перекошенный от боли и страдания рот до сих пор сверлит мне душу, не дает по ночам спать… Подбежавшая мать упала на тело брата, кричала так, что моя голова как будто взорвалась!!! Отец мой, хромая, прибежал, припал к голове сына, стал целовать и выть!!!! Немецкий солдат, подоспевший к нам, стал толкать маму и меня прикладом автомата, что-то кричал на своем «собачьем» языке. Но нас не могли оторвать от Ивана! Ванечка был нашей гордостью, нашей надеждой, нашим солнцем! Жить без него не хотелось! А немец издевательски ударил ногой Ивана, схватил меня за шиворот, мать пнул в живот, папу ударил в лицо! Отец не сдержался – начал вырывать автомат у фрица – и был прошит автоматной очередью!!! — после этих слов дедушка опять замолчал, глотая слезы.
Эту историю он рассказывал своей дочери. От нее я узнала, что, зверски убив моих родственников, этот немец, спустя некоторое время, сел писать письмо своим родным. Он улыбался, что-то шептал, старательно выписывая буквы… Как можно понять этих нелюдей? По каким законам они живут? Есть ли им место в человеческом обществе?! И разве можно такое простить?! Нет, никогда не должно такое повториться!
Псковская земля многое испытала в период нацистской оккупации, которая продолжалась у нас 36 месяцев и 13 дней: с 9 июля 1941 по 22 июля 1944 года.
Так случилось, что дедушку с его мамой все же вернули из Эстонии назад в родную деревню, где хозяйничали оккупанты. Как они жили все это время — словами не передать! Но так жить никто не хотел!
Вскоре староста связался с подпольной организацией, и в деревне стали появляться листовки. Они вселяли в людей уверенность, что когда-нибудь весь этот ужас кончится. Листовки заносили в непроглядную тьму страха маленькую свечу надежды, которая разгоралась с каждым днем сильнее и сильнее!… Фашисты, как огня, боялись партизан. Людей собрали, требовали сдать партизана, угрожали сжечь деревню. И нашелся доносчик: указал на тот дом, где прятался наш подпольщик. Дедушка не мог допустить его смерти: помчался огородами, чтобы скорее предупредить об опасности. Подпольщик побежал к реке в надежде переплыть на другую сторону. Но легкомысленные люди невольно сдали героя, сгрудившись над обрывом. Немцы поняли, где он, и стали стрелять, смертельно ранив героя. Понимая, что ему не доплыть, мужчина из последних сил трижды прокричал: «Погибаю за Родину! За Сталина!»… Его слова звучали, как гром, как набат! Река эхом повторила эти священные для советских людей слова! Все смолкло… Камёнка укрыла героя! Она не выдала его фашистам!… Ночью, тайком, люди искали погибшего. Дедушка первым увидел прибившееся к берегу тело партизана. Его тайно похоронили. Сердце ребенка еще раз испытало трагедию — огромную, взрослую…
У дедушки столько накопилось ненависти к фашистам, что он решил во что бы то ни стало отомстить фрицам за то горе, которое они принесли в его жизнь. Вот что он рассказал:
— Когда моя мама относила молоко в избу, где жили немцы, я тайно выкрал у немца пистолет, чтобы убить хотя бы одного фашиста. Повозившись с пистолетом, я его закопал недалеко от дома. Но пропажу быстро обнаружили… Поднялся шум, крик… Мою маму вытащили за волосы, стали избивать. Я побежал откапывать пистолет. Маму избили до полусмерти, когда я вернул оружие. Немец, с искореженным от злости лицом, схватил меня за шиворот и поволок к скамейке. Долго порол, потом швырнул под горку к реке, надеясь, что я не смогу выжить. Но я оказался живучим. Мама, сама еле живая, меня выходила. Сам Бог вдохнул в нее силы! Ведь, кроме меня, у нее никого не осталось! Я старался прятаться от немцев по соседям. Но однажды меня все же заметил один из этих палачей. Это было для меня и мамы катастрофой. В это время каратели уже стали отправлять детей в Моглинский концлагерь, который находился недалеко от нашей деревни. Меня туда и отправили. В концлагере я пробыл год. Я прошел все круги ада. Смерть жила рядом. Но я ждал дня победы, ждал встречи с мамой, ждал смерти фашизма, и, может, поэтому не умер.
Я дождался. В 1944 году деревню освободили, фашистов погнали, меня вернули домой, и ещё через год я встретил победу. С тех пор я жил за отца, за брата, за того партизана, за убитых, замученных детей , за парней, которые не вернулись, за всех, кто не дождался победы .
Дедушка замолчал, глядя, как река Камёнка, широко раскинувшись, спокойно и величаво несет свои чистые воды. Трагедию нашей семьи река хранит глубоко-глубоко, а в наших сердцах горит вечный огонь памяти о прошлом.
