Абрамова Валерия. Хрупкое счастье
(неоконченная повесть девочки, мечтавшей о счастье).
Детство – это самое беззаботное время в жизни любого человека. Этот период вспоминается с особым теплым чувством.
К примеру, мое детство было пропитано любовью и заботой, оно было по-настоящему счастливым, активным и весёлым. С первых дней моей жизни родители окружили меня заботой, теплом и любовью. Я всегда знала, что в любой момент ко мне придут на помощь, выслушают, помогут советом, а если будет больно — обнимут, поцелуют и сделают так, что от боли не останется и следа.
Мне совсем недавно попались письма детей, переживших войну. Из них я поняла, что детство может быть жестоким. История одной девочки меня просто потрясла. Она мечтала о счастье, но его оборвала война, и повесть, которую она писала, осталась неоконченной. Один роковой день разрушил мост её мечтаний, который строился из планов, надежд и стремлений, вместо него возникла хрупкая и шаткая дощечка.
Эта история начиналась так …
Я мечтала, что у меня будет семья и дети, которые никогда не будут плакать, я сделаю их самыми счастливыми. Это счастье я буду беречь всю свою жизнь, ведь оно такое хрупкое.
Но настал этот день — 22 июня 1941 года, начало Великой Отечественной войны. Война не оставила места ни мечтам, ни надеждам, ни детским играм. Она пришла внезапно, разрушив всё на своём пути.
Мой папа, самый родной и любимый, не проронив ни слезинки, уходил на войну. Он поднял меня на руки, очень крепко прижал, поцеловал и сказал: «Доченька, ты не скучай, скоро вернусь, помогай маме». Я улыбнулась ему в ответ: «Ты только быстрее возвращайся, буду тебя ждать». И поцеловала его в нос, как делала раньше. Тогда я даже не предполагала, что вижу его последний раз. После ухода отца, мама долго плакала, а я старалась её успокоить, ведь папа никогда не уезжал надолго.
Настали тяжелые времена. Мама работала за двоих, уходила рано и приходила поздно. Она работала в швейной мастерской, шила для фронта рукавицы, фуфайки, шинели. Приходила очень уставшая,
полуголодная. Я помогала маме изо всех сил: мыла полы, чистила картошку, ходила за керосином, стояла в очереди под дождём за хлебом, который выдавали по продовольственным карточкам. Однажды, когда я стояла за хлебом, ко мне подошла женщина и предложила отоварить мои карточки, потому, что она стоит в начале очереди и ей меня жалко, что я такая маленькая, стою в самом конце. Я отдала ей все наши карточки, а потом ждала до вечера, когда она вернётся. Домой я пришла в слезах, поняв, что меня обманули.. Это был очень тяжёлый месяц для нас, но мы выжили.
Каждый день, кроме воскресенья, я ходила в школу, старалась прилежно учиться, чтобы не огорчать маму и папу. Мы с нетерпением ждали письма от папы. « Я вас люблю, мои любимые девочки» — от этой строчки тепло разливалось в моей душе. Мы с мамой писали в ответ письма, где рассказывали о своих делах, стараясь не огорчать папу.
Но потом письма перестали приходить. Настал самый страшный день для нас — пришла похоронка на отца. Я помню глаза моей мамы – в них была боль, безнадёжность и ни одной слезы. Она смотрела на меня, как- будто искала ответа. Потом крепко обняла и сказала: «Доченька, нам надо быть сильными». Ночью я слышала, как она, сдерживая рыдания, плакала в подушку. Я лежала с открытыми глазами и вспоминала своего отца, такого сильного, с крепкими мускулистыми руками. Как он поднимал меня, высоко подбрасывал и говорил: «Смотри, какая ты стала большая!» Мы были очень счастливые, и я не понимала, как такое могло произойти. Как можно было разрушить моё хрупкое счастье.
Шёл шестой месяц войны. Становилось холоднее, наступил голод. Мама, чтобы накормить меня, продавала ценные вещи, мои заводные механические игрушки. На деньги, вырученные от продажи, покупала картофель. Она готовила его по чуть-чуть, очистки хорошо промывала, варила отдельно, а потом толкла. Вечерами приносила водичку в бидоне, в которой плавали целые капустные листья — это был супчик, который им выдавали на работе.
Немцы подступали к нашему городу всё ближе и ближе. Началась эвакуация учреждений, предприятий, часто слышались взрывы. По ночам мы просыпались от гула самолётов, налётов вражеской авиации, выбегали из квартиры, прятались в подвале дома, часто спали на полу под лестницей. Город стали бомбить почти каждую ночь. Школу, в которой я училась, разбомбили. Началась всеобщая эвакуация. Мы с мамой собрали необходимые вещи в чемоданы. Утром нас рассадили по машинам и отправили в тыл. Люди сидели молча, дети прижимались к матерям, как- будто чувствовали беду. Вдруг в небе появились немецкие бомбардировщики, машины остановились, и раздалась команда:«Все в лес!». Летели снаряды, началась паника, крики, плач, растерзанные тела, кровь. Мы с мамой и еще несколько человек уже были на окраине леса, когда рядом прогремел взрыв. Я видела маленького мальчика, которого отбросило взрывной волной и оторвало ноги. Его глаза, полные боли и ужаса, его несбывшиеся мечты. Он не кричал, а только умирал в судорогах. Это было очень страшно! Мама закрыла ладонью мне глаза, и мы вбежали в лес. Я не помню, сколько времени прошло. Когда уже не было сил, мы остановились отдохнуть. Наступила ночь, костёр разводить не стали, боялись немцев. Дрожа от холода, просидели до утра.
Утром, выйдя на опушку леса, увидели большое село. Было тихо, пели петухи, мычали коровы, как — будто и не было войны. Мы зашли в село, в надежде найти себе убежище. Когда мы проходили мимо дома с резными наличниками, нас с мамой окликнула женщина. Её звали Валентина. Она поинтересовалась, кто мы такие. Когда мама ей всё рассказала, предложила остановиться у неё. Дом, в котором она жила, был разделён на две части. В одной жила тётя Валя с двумя младшими сыновьями, а в другой — её старший сын с женой. Эта часть дома пустовала — сын и невестка ушли на фронт. Так у нас с мамой появилось жильё.
С сыновьями тёти Вали, Иваном и Петром, мы быстро подружились. Ивану было семь лет, а Петру — одиннадцать лет. Тётя Валя была очень добрая, делилась с нами продуктами. А мы с мамой ей во всём помогали. В селе мы не голодали. По утрам пили молоко, ели яйца, даже иногда мясо было в супе. У тёти Вали было большое хозяйство: корова, тёлка,10 кур, свинья, за домом огород. Наступила весна, мы посадили в огороде овощи.
Так, как в селе остались одни женщины с детьми и старики, то дети, наравне с взрослыми, на коровах пахали землю, сажали злаковые и картофель. Женщины и мальчики постарше тянули плуг, а младшие шли за плугом. Падали, вставали и опять шли. Все знали, что вырастет на поле — всё для фронта, а за один сорванный колосок могут посадить в тюрьму.
Мы очень уставали, но всё равно оставались детьми. Только изменились игры. А вот в войну играли реже, потому что никто не хотел быть фашистом. Эту роль у нас выполняли деревья.
В селе немцев не было, но бомбили часто, мурашки бегали по коже от одних звуков самолёта, мы прятались в погребе. Бомбы падали за селом. Однажды два брата-близнеца, им было девять лет, нашли после бомбёжки неразорвавшиеся снаряды и поплатились жизнью, подорвались и скончались по дороге в село. Очень трудно было смотреть на обезумевшую от горя их мать. Плакали всем селом.
Вечером я вышла на улицу, мне не спалось после пережитого. До войны я любила смотреть на небо, тогда оно было чистое, плывшие облака напоминали разные фигуры. Я мечтала о крыльях, чтобы полететь на небо и окунуться в воздушную массу облаков. А за ночным небом я наблюдала из окна, оно было усыпано маленькими звёздочками. Сегодня же небо было чёрное, без звезд, страшное от взрывов.
Я заплакала, потому, что мне захотелось вернуться в довоенное время, где я, мама и папа, нарядные, гуляем по парку, едим мороженое, катаемся на карусели. Мы такие счастливые, нам хорошо, нет этой проклятой войны. Я вытерла слёзы, чтобы не видела мама, что я плачу, так, как обещала ей быть сильной, и пошла спать.
А утром раздался гул моторов. И скоро на мотоциклах немцы въехали в село. А потом десяток автомашин, бронеавтомобиль и сотня немцев появились. Поставили пулемёты на въезде и выезде из села, согнали жителей к сельсовету и объявили, что власть поменялась. Нам зачитали режим комендантского часа и предупредили о том, что за каждое нарушение и неповиновение последует расстрел или казнь через повешение. На следующий день в центре села появилось страшное сооружение — висилица.
Тогда мы ещё не знали, что нам предстоит пережить…
Фашисты ходили по домам, присматривая себе жилье. Немецкие солдаты забирали скотину, зерно, муку, яйца. Мы с Иваном и Петром были во дворе, когда в калитку вошли два немецких солдата, и направились к сараю. Накинули корове на рога верёвку, вывели её из сарая, а затем и тёлку. Тётя Валя выбежала из дома и закричала: « У нас трое детей! Чем их кормить будем! Что вы делаете! Не отдам!» и повисла на шее у коровы. Корова остановилась. Тогда, шедший сзади немец, молча, скинул с плеча винтовку и ударил тётю Валю прикладом в спину. Она вскрикнула и упала. Мы заплакали, а немец направил на нас винтовку и крикнул: «Пах!». Мы побежали в дом и спрятались на печке. У тёти Вали долго болела спина. А потом немцы выгнали нас из дома в сарай и разместились сами в доме. Они застрелили кур, зарезали свинью, заставляли маму и тётю Валю стирать им одежду, варить еду.
Однажды произошло самое страшное. У Ивана был щенок Тузик, он очень часто лаял на немцев. И они его повесили на заборе. Иван долго плакал, а потом вышел во двор и закричал: «Гитлер, капут!» Тогда один из немцев схватил Ивана и начал его избивать: он пинал его ногами, бил прикладом по голове. Когда это увидела тётя Валя, она схватила в сарае топор и пошла на немца. Немец в упор расстрелял её. Затем немцы вытащили тётю Валю и Ивана со двора и оставили в огороде. Мама просила отдать Ивана, ведь он мог быть живой. Но немцы не подпускали маму к нему, а ночью они их закопали в огороде. Петр от страха и горя перестал разговаривать.
Утром собрали всех сельчан в центр села, а затем вывели семью Ивановых, которые прятали у себя раненых партизан : старика, старуху, молодую женщину и четверых детей от четырёх до десяти лет и повесили всех. Четыре дня трупы висели, наводя ужас на жителей села.
Ночью мы проснулись от громких ругательств немцев и запаха дыма. Выглянув из сарая, мама увидела, что горит сельсовет. Она велела нам сидеть тихо.
Утром в деревню прибыл карательный батальон. В здании сельсовета сгорели заживо немецкие офицеры. Кто-то закрыл снаружи ставни окон и двери и поджёг здание сельсовета. Фашистские каратели стали выгонять людей из домов. Повсюду были полицаи и немцы с автоматами, у них были злые лица и холодные глаза. Подгоняемые конвоем, мы шли к большому чёрному сараю, где хранилась солома. Тревога и страх овладевала нами. Петя смотрел на меня и сжимал кулаки. Мама прижимала нас к себе, держа за руки. Её лицо было словно каменное, красивые зелёные глаза будто покрыло серой пеленой, губы крепко сжаты. Она сильно сжимала мою руку и шептала: «Только не отпускай». Вдруг Петя вырвал свою руку из маминой и побежал, и тут же прозвучала автоматная очередь. Петя упал вниз лицом, мама закричала, с ужасом посмотрела на меня, крепко-крепко прижала и заплакала. Я стала её успокаивать: «Мама, мне не страшно, ты же сама говорила, что надо быть сильной». Мама посмотрела на меня и улыбнулась.
Людей загоняли в сарай, раздался плач, крики, женщины прижимали детей к себе, старики молились. Моя мамочка шептала мне: «Ты только не бойся, я с тобой» . Мне было очень страшно, хотелось побежать, как Петя, но я не хотела огорчать маму, крепко сжала мамину руку и вошла в этот страшный сарай.
Через несколько лет на месте этого сарая поставят памятник жертвам фашизма, сюда будут приносить цветы, а около памятника вырастут берёзы, символизирующие жизнь. Но это всё потом!
А сейчас….. Страшно умирать! Как больно, как горячо! Я падаю и вижу небо, по нему плывут облака, а на них – я, мама и папа. Мы улыбаемся, нам хорошо, мы счастливы!
В один день оборвалась жизнь сотни людей, половина из которых — дети. И среди них десятилетняя девочка Катя, которая так мечтала о счастье!
