Сочинение ученицы 8 «в» класса МОБУ СОШ №35 Пойда Виктории
Кузнецов Петр Фёдорович ( дневниковые записи военнопленного, обнаруженные в чудом сохранившемся блокноте)
22 январь 1942.
Уже 6 месяцев идет война. Она началась 22 июня 1941 года. Мне крайне повезло, что сейчас я могу вести эти записи. Это единственное, что держит меня от полного безумия. За ту неделю, что я здесь провёл, можно действительно сойти с ума. Мы сейчас на открытой местности. Точно сказать где не могу. Я уже проснулся здесь, так что я мало помню, как попал сюда. Лишь какие-то кусочки воспоминаний приходят в голову. Одно что я вспомнил, так это то, что я был не один. Со мной были еще партизаны. В этом месте я их не нашёл, как бы не старался. Так что я предполагаю, что их скорее всего убили, или же поместили в другое место. Хочется верить, что их участь куда лучше, нежели чем то, что я напридумывал себе. Странно, что я совсем не помню, как я шёл до этого лагеря. Отвозили ли меня? Или же я шёл сам, будто ходячий труп.
Каждым днем умирали тысячи русских. От холода, недоедания и других болезней. Очень страшно видеть полностью обезвоженное, исхудалое тело. Стеклянные глаза смотрели в пустоту. Было видно, как безысходность застыла на холодном лице. В некоторых местах советские люди выкопали для товарищей норы, что бы хоть как то понизить смертность. Сейчас, к слову, я и нахожусь под землей. Здесь немного тепло. Тут достаточно много людей, которые так же хотят согреться. Я слышал, как проходили немцы и о чем-то разговаривали. Хоть немецкий я изучал в школе, но плохо его понимал. Всё-таки, я через время понял суть их разговора. Германское политическое и военное руководство расценивало советских военнопленных не только как представителей низшей расы, но и как потенциальную угрозу, препятствие на пути завоевания Германией нового «жизненного пространства». Нацисты объявили, что они не обязаны проявлять гуманное отношение к пленным красноармейцам, так как Советский Союз не ратифицировал Женевскую конвенцию 1929 года о военнопленных, а также не брал на себя обязательств Гаагской конвенции 1907 года о законах и обычаях войны.
Возможно я тут и дальше буду писать. Если конечно выживу. Обещаю самому себе, что смогу продолжить записи. Спасибо, что выслушал меня блокнот…
23 января 1942
Мы снова проснулись очень рано. Мой голос осип из-за холода. Хоть я и отличался крепким здоровьем, мне хватило недели, чтоб увидеть первые признаки болезни. Оглядываясь по сторонам я снова увидел мертвеца. На этот раз он не смотрел куда-то в сторону, а конкретно на меня. Этот леденящий взгляд трупа не давал покоя. Пришлось подойти к нему и дрожащими руками прикрыть его глаза. К тому времени проснулись и другие. Они вытащили тело на поверхность. Тут наш взгляд переместился на фашистов, которые давали еды. Часто выдавали специальный «русский» хлеб, сделанный из соломенной муки и кожуры сахарной свеклы. Этим не возможно было наесться, и всё равно чувство голода присутствовало. Германская армия установила размер пайка для работающих советских военнопленных из расчета всего 400 калорий в день. Даже этого было недостаточно, чтобы поддерживать жизнь, однако на самом деле военнопленные получали гораздо меньше официального размера пайка. Многие советские заключенные получали в день только 200 калорий. Было ещё больнее, когда недоедали дети. Совсем малыши от года, до 4 лет. Они сюда попали так же с другими советскими людьми, которые спасали этих детей. Солдаты из-за этого чувствовали вину за это. Подходили ко мне и говорили «Петя, я так не могу. Я маленького ребёнка повёл за собой на эту участь. Ладно то я, здоровый лоб. Сердце кровью обливается, когда вижу как мучают детей.» Я только могу представить какого это им. Ходить и винить во всём себя. Дети ничего не сделали, они лишь попали под такие обстоятельства. Честно сказать, в такие моменты я из себя слова не мог выдавить. Просто дал возможность высказаться, при этом молчал. Странно, что в этом лагере не было разделений. Здесь были и женщины, и мужчины, и дети… Конечно, у каждой группы была своя территория, где им выдавали еду и где они спали. Так, открытая территория была общей. Выстрелы тут не редкость. Советских людей расстреливали в огромных количествах. Кто-то из-за того что были попытки побега, кто-то потому что сильно ранен. И нет, их убивали не из-за того, чтоб те не мучились, а из-за того что германская армия не хочет заботиться о раненых. Тела после просто вытаскивают и скидывают в какую-то яму. Там много таких, которые уже успели покрыться инеем. Становилось настолько холодно, что уже под землей невозможно было согреться. Поэтому нас перевели в конюшни. Там было намного теплее, чем на улице. Когда нас отправляли туда, один из солдатов в чёрной форме странно косился на мой блокнот. Мне кажется он хочет забрать его у меня. Мне точно надо его прятать. Думаю, на сегодня хватит писать вдруг заметят.
24 января 1942
Сегодня мне приснился сон. Странный. Раньше мне что-то подобное не снилось. В нём я просыпаюсь в своей комнате. Кровать начинает скрипеть от того, что я начинаю ворочаться в ней. С кухни слышится веселый смех сестры и мамы. Оля рассказывает то, что ей приснилось. Так красочно и с таким энтузиазмом. Решая встать с кровати, я сразу же иду на источник звука. Останавливаюсь в дверном проёме и вижу свою семью. Становилось тепло на душе. Кажется, что это время самоё ценное, что у меня есть. Хотя это утро никак не отличалось от других. Я подхожу к Оле и взлохмачиваю её длинные волосы. Она оборачивается ко мне, недовольно фыркает и через секунду улыбается. С её стороны последовал удар локтем в бок. Он был не сильным, и от этого я рассмеялся. К сожалению, это был сон. Проснувшись в суровой реальности, я не поверил,что это был сон. Закрыв глаза, я попытался вернуться снова на родную кухню. Правда, это у меня не получилось. Где-то вдали был слышен голос. Снова немецкий. Говорили настолько быстро, что я не успел перевести. Выходя из конюшни меня хватают два фашиста под локти и куда-то ведут. Они выносят меня за пределы лагеря. Я уж тогда подумал, что расстреляют меня, но нет. Холод почти не чувствовался. Где-то в двух или трёх километрах отсюда была железная дорога. Об этом я знал, потому что не в первый раз отправляли сюда на принудительную работу. К тому времени, немцы уже не тащили меня, а лишь шли сзади, направив на меня винтовку. Меня на этот раз отправили на погрузочно-разгрузочную работу. Там было очень много русских. Даже тех, с кем я был в одном лагере. Мы делали это. Другого выбора просто не было. Мы грузили оружие, патроны и прочее, что понадобиться на фронте. Если кто-то пытался сбежать или как то перечил, то сразу без предупреждения получал выстрел в голову. Ох, и много же погибло сегодня. Люди просто падали на землю, на рельсы без сил. Они были измучены и истощены. Некоторых забивали до смерти фашисты, и, как ни в чём не бывало, уходили. Так ещё с такой неприязнью, как будто мы для них просто скот, который можно использовать в своих целях. Как же хотелось бы, чтоб они тоже прочувствовали это. Встали бы на наше место, я бы посмотрел на их измученные, белые лица. Было страшно, руки дрожали. Хотелось просто это всё забыть, как страшный сон. Проснуться у себя дома, и ни о чём не переживать.
Я уже не помню сколько мы там были, но достаточно долго. Уже стемнело, и нас снова отправили пешком к лагерю. Мой организм сильно ослаб в таких условиях. Всякие царапинки заживают медленнее чем раньше. Рёбра уже начинают обтягиваться кожей. Мало того, что мы ничего не ели, так еще и работаем почти без отдыха. Надеюсь, это скоро закончится. Теперь я пишу в дневник по ночам и прячу его. Днём я его не доставал, да и когда, целый день пахал как проклятый.
29 января 1942
Что ж… Это были самые тяжелые 5 дней из всех, что я тут пробыл. Нам урезали еду и теперь ещё больше людей умирало от голода. Жестокость по отношению к военнопленным только усилилась. Мне кажется, они отбили мою печень берцами. Так же пуля, по чистой случайности, прострелила мне плечо. Конечно, мне помогли перевязать ранение, но крови очень много я потерял. Кажется это мой последний день на этом свете. Если кто-то найдет этот дневник, пусть хранит его. Не сжигай его. Даже после своей смерти, я хочу сохранить этот блокнот. Это единственное, что спасало меня. Надеюсь, уже скоро это всё закончится. Будет синее небо над головами, пение птичек и задорный смех детей. Я очень сожалею, что не застану этого, но буду рад, если застанут другие. Моя семья, товарищи и другие, которые будут жить за нас.
