В преддверии празднования дня победы город стал преображаться: повсюду вывешивали флаги, а весенний ветер был только рад дать им развеваться; на главной площади города уже готовят сцену, где будут исполняться военные песни, а рядом проходить акция «Бессмертный полк». На мои же плечи пала задача подготовить военный натюрморт к выставке. Хотелось сделать нечто особенное к такой знаменательной дате, добавить настоящие предметы для натюрморта — не музейные экспонаты, а что-то, что хранило следы личной истории.
С этой целью я поехала в деревню, а маме как раз нужно было поехать к дальним родственникам. Я думала, у них сохранились вещи двоюродного деда-ветерана. Но тётя Таня только вздохнула:
— «Дом, где всё хранилось, сгорел ещё в 90-х. А дедушка твой, царствие ему небесное, погиб под Берлином.»
На секунду я почувствовала тяжесть, внутри все сжалось. «Может по фото что-то нарисую?» — словно предательски пронеслось в голове, от этих мыслей стало горько.
Моя мама не сдалась:
— «Может, у соседей что-то есть?»
Меня отправили к дому через дорогу. Открыла мне пожилая женщина, которая после объяснения причины впустила меня и повела к шкафчику. Там на полках лежали ржавые пряжки и пуговицы — на первый взгляд обычные, безликие, но они хранили внутри себя историю. «У нас мало что осталось, сёстры мои почти все растеряли, а я храню это как зеницу ока», — пояснила старушка. Я поблагодарила её, попрощалась и уже шла к дому родственников, когда услышала хриплый голос:
— «Ищешь войну, девочка? Она не на полках валяется.»
За забором сидел худой старик в пиджаке с орденами. Он махнул рукой: «Заходи».
В его личном музее, помимо орденов, лежали различные вещи: блокнот, кружка, фотографии и осколок, отражающий единственный луч солнца, падающий на полку. Я попросила его подождать, пока перенесу планшет и краски.
Когда я забежала в дом тёти, был уже обед.
— «Нашла что-нибудь?» — поинтересовались родственники.
Я рассказала им про старика, и сразу увидела изумление в их глазах:
— «Да это же Николай Петрович! Мы думали, он к сыну в город уехал».
Мне дали гостинцы — пирог и варенье. Когда я передавала свёрток, старик вдруг спросил:
— «А ты чья?», — разворачивая свёрток, а когда развернул, мгновенно произнёс:
— «Знакомый рецепт. Можешь не говорить», — в его глазах промелькнуло что-то острое, острее, чем осколок на его полке.
Я разложила предметы на столе у окна. Солнечный свет падал на осколок зеркала, отражая кружку и блокнот, а ордена гордо были в центре композиции. Рисовала быстро — будто знала этот натюрморт всегда.
Вдруг старик резко встал:
— «Ты так же штрихуешь, как он, даже голову также набок клонишь.. Творческий был человек. Тебе передалось».
Затем сел, будто под грузом лет:
— «Мы с Сашкой, дедом твоим в одном окопе мёрзли. Он перед атакой говорил: „Вернусь — картины писать буду“. А потом…»
Он развернул обгоревшую фотографию: два молодых солдата, обнявшись, смеются. На обороте — «Коля и Сашка. 1944».
Все оставшиеся время, пока я рисовала, он перебирал фотографии и с горечью рассказывал о былых временах, о том, как заботился о нашей семье, потому что обещал другу, любил пирог нашей бабушки, рецепт которого передался в следующие поколения, а затем уехал в город.
Мой натюрморт получился не про войну, а про дружбу. Внизу я подписала: «Спасибо, что помнил. 1944–2024».
Николай Петрович подарил мне тот самый осколок зеркала:
— «Он говорил: искусство должно соединять людей. Вот и соединило».
Когда мы уезжали, он стоял у калитки и смотрел вслед — будто провожал не только меня, но и того мальчишку с фото. Теперь этот осколок лежит у меня на столе. Иногда в нём отражаются сразу два солнца — нынешнее и то, военное.
