Здравствуйте, уважаемый Владимир Иванович!
Пишу Вам, чтобы рассказать историю, которая случилась со мной этой весной.
Был прекрасный мартовский день. Ярко светило радостное солнце, согревало лучами проглядывавшую из-под рыхлого снега землю. Довольные воробьи купались в лужах на дороге. Рядом с дорогой бежал ручей. По нему деловито шагали деревенские мальчишки в высоких резиновых сапогах – пускали в далёкое плавание бумажные кораблики.
Я с мамой не спеша шла по улице. Мы приехали навестить бабушку и решили прогуляться по селу. Увидев мальчиков, мама остановилась и, улыбнувшись, сказала:
— Сколько лет прошло с тех пор, когда я была маленькой, а ничего не изменилось. Мои сверстники тоже измеряли сапогами глубину ручья. Кажется, вот сейчас из дома напротив выйдет бабушка Нюра и беззлобно прикрикнет на ребятишек: «Вы, негодники, опять по лывам ходите, полные сапоги воды насакали! Айда домой!»
— Лывы? Насакали? Что это за странные слова? – удивилась я. – Никогда их не слышала.
— Диалектные, — ответила мама, – слова из моего детства. Такие далекие и такие родные.
Вернувшись с прогулки, мы пошли в комнату бабушки и дедушки. Возле кровати, в углу, — дедушкина тумбочка. Мама осторожно выдвинула ящик. Давно нет дедушки на этом свете, а в тумбочке, словно в маленьком музее, все вещи лежат так, как он оставил: записная книжка, старые наручные часы, компас, зеркало, бритва…
— Хочешь увидеть гомонок? – спросила мама.
В руках мамы я увидела дедушкин кошелек.
— Какие удивительные слова узнала сегодня, — сказала я. – Веет от них чем-то теплым.
После вечернего чая мама подошла к книжному шкафу, взяла с полки одну из книг и подала е мне.
— В.И. Даль «Толковый словарь живого великорусского языка», — прочитала я и открыла книгу на букву «Г».
Страницы пахли старым шкафом и чем-то неуловимо домашним. Пальцы сами нашли нужную строчку:
— «ГОМО́НОК м. пенз. тамб. кошель, мошна, денежный мешок; зовут так и вообще всякую сумку, котомку, особенно из бересты или лыка».
Заглянула в словарь дальше и нашла слово «лыва»:
— «ЛЫ́ВА ж. арх. перм. сарат. лужа, разлив, зажора на дороге; полая вода на льду; зыбь на болоте».
– Мама, а «насакали» ты сама придумала? — спросила я, не найдя нужного слова.
– Нет, это старые люди так говорили, – засмеялась мама. – Значит, Даля на все слова не хватило, есть слова, которые в словарь не попали. Язык ведь живой, он дышит. Посмотри, есть ли в словаре верхонки, шубёнки и катанки.
Нашлись в словаре и шубенки, и верхонки, и катанки. Сохранились они не только в словаре В.И. Даля, но и в дедушкиной мастерской.
— Мама, — спросила я, — а словарь Даля кто-нибудь сейчас читает?
— Конечно, читают, — ответила мама. – Читают ученые, писатели, учителя, библиотекари. Читают те, кто хочет помнить, откуда мы.
Весь вечер я читала удивительную книгу, а затем долго не могла уснуть. Слова из словаря Даля всё звучали в голове — звонкие, шероховатые, какие-то настоящие: «зыбь», «зажора», «гомонок»… Каждое слово было как маленький камешек из глубины времени. Их кто-то придумал давным — давно, передал своим детям, те — своим. Не потерялись эти слова, не умерли. Они живут среди нас. Живут в нашей памяти. А словарь В.И. Даля помогает им не исчезнуть во времени.
Я встала, подошла к книжному шкафу, на полке стояли еще три тома словаря. Провела рукой по их корешкам и прошептала: «Спасибо, Владимир Иванович Даль…». Я поняла, что этот человек, собиравший слова более 160 лет назад, не просто ученый. Он хранитель. Хранитель языка народа. Пока жив язык, жив народ.
— Когда вырасту, тоже расскажу об этих словах своим детям, — подумала я.
Проснувшись утром, я услышала чириканье воробьев и звуки весенней капели, раздававшиеся за окном. Подошла к окну, посмотрела на тающий снег и вдруг поняла: мои корни здесь — в этой земле, в людях, которые жили на ней, в этих словах, которые они произносили. И сердце мое наполнилось тихой радостью.
Спасибо Вам, Владимир Иванович, за проделанный труд от меня и от всех, кто помнит свои корни!
С уважением, Богданова Анна.
